В конце 80-х начался полный развал в стране. На улицах избивали людей, милиционеры отходили в сторонку. Агрессия населения просто зашкаливала. Как-то в магазине дядька, глядя на меня, весело так сказал: «Скоро мы постреляем!» А однажды в троллейбусе сидевший сзади мужчина прошептал мне на ухо: «Скоро начнем вешать вас на фонарях». Я пересела на освободившееся место сзади. Он обернулся, посмотрел на меня и почему-то запаниковал, замельтешил, задергался, лицо у него перекосилось, и он выскочил в открывшиеся на остановке двери. Не знаю, почему мой вид вызвал в нем такую панику. Может быть, он решил, что обознался, что я не еврейка?
Мой переезд в Израиль с детьми произошел бурно и стремительно. Я не могу сказать, что не думала об отъезде раньше. Думала, и давно. Но в силу разных, в основном семейных, причин это было недостижимо. Как улететь на другую планету. Так мне это представлялось. И вдруг я разозлилась. Происходит это со мной чрезвычайно редко. Но если уж происходит, именно в эти моменты я глобально меняю свою жизнь. Так что злость для меня в определенных обстоятельствах является в некотором роде двигателем жизни, вернее – ее рычагом.
До этого жизнь текла своим чередом. Школа, институт, работа, замужество, дети… Я жила себе поживала в своем государстве. И только когда все сдвинулось в этом (уже том) устойчивом мире, как раз и возник тот редчайший в моей жизни момент, когда я разозлилась. Не на пустые магазины и прочие бытовые неурядицы – во имя переустройства системы я была готова на лишения. Меня разозлили все крепнущие и расширяющиеся разговоры о том, что в бедах России виноваты евреи. Я обиделась за свой народ. Я обиделась за себя. И решила: раз евреи не дают вам строить счастливую русскую жизнь, я не хочу вам мешать – стройте и живите счастливо и зажиточно. А я уеду к своему народу – к евреям.
И, как ни странно, помог мне окончательно решиться на отъезд как раз тот человек, который делал этот отъезд невозможным, – мой муж.
У нас и раньше наметились нелады, которые переросли в очень непростые отношения. Я не могла понять, что происходит. Да на такую жену, какой была я, нужно было молиться и радоваться, что она рядом. Он был журналист, не без таланта, у него вышли три книжки, которые сразу же разошлись. Вся домашняя нагрузка была на мне – хозяйство, дети, да и зарабатывала я неплохо. Но он всё был недоволен. И наконец я поняла: виной всему был комплекс неполноценности. Причем по отношению не только ко мне, но и к моему отцу. Муж как-то сказал мне со злостью, что мой папа был не такой уж хороший писатель и человек, как об этом говорят и пишут, на что я спокойно ему ответила, что это неважно и его это не касается, а мой папа такой, какой есть. Когда я поняла причину его терзаний, я сказала ему об этом и сказала, что у него нет оснований для такого комплекса – он журналист, пишет и издает книги, а я занимаюсь домом, подрабатываю корректурой и печатанием на машинке (этот разговор был до моей работы в издательстве), так что комплекс скорее может быть у меня. Но наши комплексы логике неподвластны. Когда же я «вышла в начальство» – начала работать в издательстве, он стал вести себя просто безобразно.
А уж с началом перестройки муж и вовсе стал неуправляемым. Видимо, тогда еще, на заре перемен, которым я так радовалась, – было физическое ощущение, что в заткнутую бочку вдруг хлынули потоки воздуха, вдруг задышалось, люди переставали бояться друг друга, одним словом, казалось, что эпоха маразма кончилась и тухлая бочка распалась, – так вот, в этот первый горбачевский год мой муж, человек проницательный да к тому же знающий русский национальный характер изнутри, видимо, предвидел, какой разрухой и какими бытовыми и прочими тяготами вся эта история обернется. И он опсихел. Он просто начал кидаться на всех. Он всех обзывал. А поскольку я не скрывала своего отношения к происходящему, он в орбиту своего опсихения включил и меня.
Муж мой был по национальности русский, с четвертушкой армянской крови. Я не обращала внимания на национальную принадлежность, главное – чтобы человек был хороший. Так я и делила людей – на хороших и плохих, вернее – на в основном хороших и в основном плохих. Только потом, задним числом, я поняла, что четвертушка армянской крови мужа мне импонировала – армяне, как и евреи, много претерпели и это должно накладывать отпечаток на характер и поведение – так мне казалось.
И, как у истинно русского человека (армянская четвертушка, вопреки моим тайным надеждам, не вступила во взаимодействие с тремя русскими четвертушками), у него недовольство происходящим пошло по линии антиеврейской. Что-то проскальзывало время от времени, пока не произошел взрыв.
Естественно, я сказала мужу о своих настроениях и намерениях, предложив уехать всем семейством. Он выслушал и промолчал. Я поняла это как необходимость поразмышлять, а потом обсудить и вместе решить, как быть дальше.
Через несколько дней, после ужина, за которым он крепко выпил, он вошел в комнату сына, где сидели четыре члена нашего семейства: дети, собака Чарли (приблудный песик, оставшийся у нас и названный так в честь того Чарли, с которым Стейнбек путешествовал в поисках Америки) и я, и разразился речью. Он сказал, что от нас, жидов, только такого и можно ожидать, что мы, евреи, всегда предаем свою родину и устраиваемся, где лучше, и если на родине становится плохо, мы убегаем, как крысы с тонущего корабля (несколько лет назад мы вместе с ним смеялись над одним деятелем, который на митинге клеймил редких тогда «отъезжантов» и именно так и сказал: «Они бегут, как крысы с тонущего корабля»), что очень жаль, что Гитлер не добил нас всех…
Мы – дети, собака и я – сидели, оглушенные этим потоком. Дети вообще первый раз слышали этот привычный нам, взрослым, набор антисемитских аргументов. И вот они услышали – не на улице, не на митинге общества «Память», а в своей собственной квартире от своего собственного папы.
Он говорил, а мы молчали и смотрели на него не шевелясь.
И тут я поняла, что – всё. Я еще не знала как, но знала, что мы уедем.
Ни практически, ни теоретически мой отъезд с детьми без разрешения их отца был невозможен – не выпускают из страны детей без разрешения их родителя. Оказывается, и не впускают в другую страну тоже – есть такая международная конвенция, о которой знает весь мир и только мы, простые советские обыватели, не знали. Не знала и я, к счастью для себя. А то не стала бы и затеваться с отъездом. Из чего я делаю вывод, что незнание иногда оборачивается большим благом, чем знание.
Итак, моя семейная жизнь распалась благодаря Михаилу Сергеевичу Горбачеву, задумавшему подновить, подреставрировать эту систему-монстра, этого колосса на глиняных ногах, этого чудовищного голема, раскинувшегося на 1/6 части суши. Ах, эта самая большая страна, в которой женщины самые равнобедренные! Я гордилась своей самой большой страной, но иногда так хотелось прозреваемого мною уюта небольшого государства. Представлялось, что в маленькой стране человек чувствует себя более значимым, более нужным. А на этой 1/6 части суши люди – как песчинки, затерянные на громадном неуютном берегу.
И я благодарна Михаилу Сергеевичу, очень тепло к нему отношусь и защищала его от всех нападок, которым он так часто подвергался, да и сейчас, по-моему, подвергается.
Итак, я, человек прямой и нередко даже прямолинейный, абсолютно законопослушный, начала искать обходные пути отъезда.
Представители нашего семейства уже пребывали в Израиле – моя сестра Оля уехала туда в 73-м году. В те времена подача документов на выезд, как помнят многие, была чревата массой неприятностей – собрания сослуживцев гвоздили таких людей как предателей родины, этих предателей увольняли с работы, а многие сами предварительно увольнялись, слишком активных борцов за выезд арестовывали… Как сделать жизнь советского человека невыносимой – тут советские органы не знали себе равных по разнообразию методов. Досталось и моей сестре и ее мужу. Они участвовали в акциях борцов за выезд – в демонстрациях, сидячих забастовках. Например, они участвовали в голодной забастовке на центральном телеграфе на улице Горького – сидели там целый день, а потом пришли милиционеры и всех забрали в милицию. В милиции их держали много часов, потом отпустили женщин с детьми. Назавтра был суд, их обвинили в хулиганстве. Кого-то отпустили, а кого-то арестовали на 15 суток. Оля была в числе отпущенных, а ее мужа арестовали на 15 суток – такой был минимум за хулиганство.
Нужно сказать, что наша квартира в результате деятельности Оли и Миши начала пользоваться особым вниманием, тем более что у нас в Лаврушинском переулке собирались борцы за выезд и вообще – диссиденты. На тротуаре при подходе к нашему подъезду на расстоянии примерно двух метров друг от друга стояли «искусствоведы в штатском». Они не предпринимали никаких действий, просто стояли. Должна сказать, что я, проходя мимо них, нахально им улыбалась, и некоторые смущенно отводили глаза.
Маме мы не рассказывали об арестах Миши, чтобы ее не беспокоить. Мы могли соблюдать эту тайну, так как в связи с их предстоящим отъездом (в который мы, несмотря ни на что, верили) мы разменяли квартиру и они жили не с нами. Но после этого ареста к нам пожаловали четверо – трое в штатском и один в милицейской форме. Я открыла им дверь, пригласила войти, усадила рядком на диван. Я-то знала, что они пришли из-за Миши, а мама, как всегда, не знала. У нас тогда гостила Мишина мама, которая приехала из Николаева, где она жила.
В общем, мамы ничего не знали и очень испугались. А я почему-то не испугалась и повела с ними вполне светскую беседу. Должна сказать, что человек, который беседовал со мной, в полной мере продемонстрировал мне стиль беседы человека «из органов». На стене висел шарфик с нацепленными на нем значками. «Кто собирает значки?» – был его первый вопрос. Я сказала: «Сын». И тут же спросила: «А вы тоже собираете значки?» «Нет», – ответил он. Он спросил: «А в какой школе он учится?» Я сказала: «В девятнадцатой». И тут же спросила: «У вас там тоже кто-то учится?» «Нет», – ответил он. «Где вы работаете?» Я сказала. То есть он меня пугал: если что, мы и до сына доберемся и до вас. Что-то он еще спрашивал, я совершенно спокойно и очень вежливо отвечала. Надеюсь, ему было ясно, что я не боюсь. Он, естественно, спросил, кто эти женщины. Я ответила. Мишина мама, у которой мужа в свое время забрали, и он не вернулся (потом его реабилитировали), испугалась ужасно, сказала, что она на один день, завтра же уезжает (и действительно назавтра уехала). Наша мама тоже испугалась, но за Мишу, так как был задан вопрос и о нем.
В какой-то момент тот человек, который задавал вопросы (он был главным в этой компании), встал и пошел по коридору. Он приоткрыл дверь в одну комнату, подергал дверь в другую комнату, но она была заперта, к счастью. Дело в том, что в этой комнате хранилось такое количество самиздата… Я спросила: «Вы пришли нас обыскивать?» И тут он почему-то испугался, вернулся обратно, сделал всем знак – и они быстро ушли, даже не попрощавшись.
После их визита к нам каждый день начал приходить участковый милиционер – почему-то он просил Мишину трудовую книжку. Ну, раз он просил, я спрятала эту книжку в одну из наших многочисленных книг и говорила ему, что не знаю, где она. Через несколько дней к нам пожаловал очень важный милицейский чин, сужу об этом потому, что на его брюках были внушительной толщины красные лампасы. Я быстренько завела его в комнату, и он спросил: «Вы чего-то боитесь? У вас соседи?» Я ответила: «Нет, не соседи. Но у нас мама. И ежедневные визиты милиционера ее очень волнуют». И эти визиты прекратились. Мишу через 15 суток выпустили. А потом неожиданно пришло разрешение на отъезд. Перед отъездом их пригласили в очень важный кабинет, и его хозяин попросил не держать зла, не обижаться, не рвать отношений со страной, даже приезжать.
Это было летом 73-го года. А в конце 80-х, когда началась та самая перестройка, из Страны Советов начался массовый отъезд в другие страны. Это было как будто из закупоренной бутылки вынули пробку и то, что было внутри, рванулось наружу.
Я понимала, что уехать из страны с детьми, не заручившись разрешением отца, можно только в отпуск. И я решила, что попрошу моего дядю Леонарда, который жил в Канаде, прислать мне соответствующий вызов, а уж из Канады, как я считала, гораздо легче уехать в Израиль.
Оказывается, в начале 20-х годов родной брат папиного отца, то есть его дядя, уехал в Канаду, но мои родители нам об этом, естественно, не сообщали. Я узнала о наличии канадских родственников только тогда, когда Леонард, папин двоюродный брат, вместе с сыном приехал с туристической группой в Советский Союз (спасибо перестройке!) и пришел к нам.
Конечно, это был сложный и дорогой путь. Но неожиданно нашелся другой – более доступный. Подруга моей сестры Оли Эмма – бывшая москвичка, ставшая парижанкой, – прислала для нас из Парижа духи своему приятелю. Мы с дочерью поехали за духами и увидели у них в квартире чемоданы, ящики – видно было, что они приготовились к отъезду. Выяснилось, что в Израиль. И тут я решилась и рассказала хозяину дома о моей ситуации – о невозможности выезда в Израиль из-за мужа и что я думаю уехать через Канаду. На что он мне ответил: зачем через Канаду? Эмма сейчас как раз в Москве, и можно уехать через Париж. Он дал мне ее телефон. Я незамедлительно позвонила ей, сказала все наши анкетные данные, и она по возвращении в Париж выслала мне и детям приглашение в гости.
Замечу, что вся эта история с переездом из России в Израиль убедила меня в том, что нередко вовремя появляется кто-то, кто нужен в данный момент, и всё происходит именно так, как необходимо в данный момент – здесь и сейчас.
И все закрутилось с неимоверной быстротой.
Чтобы тайно от мужа оформлять даже гостевой вызов, мы с детьми переехали к маме – мне ведь нужна была свобода маневра. Для переезда я воспользовалась очередной пьяной выходкой мужа. А он и не возражал – в одиночестве ему было комфортней предаваться питию. Один раз тайна чуть не открылась. Я приехала вечером в свою квартиру – нужно было что-то взять – и переночевала там. Утром – телефонный звонок. Мне не хотелось вставать, но телефон все звонил и звонил. Муж был в ванной, и я с неудовольствием взяла трубку. «Звонят из ОВИРа, – услышала я. – Вы не указали в анкете город рождения сына». «Москва», – сказала я и тихо положила трубку.
Заграничные паспорта я получила в ОВИРе недели через две после подачи документов. И начался следующий спринтерский забег – хождение к французскому консульству и в посольства ФРГ и Бельгии – за транзитными визами, поскольку ехать мы собирались поездом. Сколько часов было выстояно перед французским консульством! Казалось, весь Советский Союз собрался во Францию и все граждане советской страны по утрам устремляются под стены этого консульства. В очереди мы перезнакомились, сроднились, узнали служебные и семейные дела друг друга, кто, к кому и зачем едет.
Наконец пришла моя очередь. Я явилась рано и ахнула – вдоль забора к консульству стояла очередь крепких мужиков, и они никого не пропускали. От отчаяния я подошла к милиционеру и сказала ему, что вот – моя же очередь. А он знал нас, видел, как мы приходили отмечаться. И он поставил меня и еще одну женщину из нашей группы впереди этих мужчин. Ворота открылись, женщина прошла. К нам подошла элегантная дама с молодым человеком, которым тоже нужно было в консульство. Она пренебрежительно посмотрела на нас на всех и сказала что-то не менее пренебрежительное. На что я не могла не отреагировать, сказав ей, что она напрасно так высокомерно относится к людям. Но в ней сквозь это высокомерие проглядывала какая-то незащищенность, даже жалкость. И я, зная, что следующая очередь моя (а пропускали по несколько человек), позволила ей встать впереди себя.
Оказалось, что умные дамы из нашей группы отдали той женщине, которая вошла передо мной, свои документы, и на этом лимит впускаемых был исчерпан. Для меня это было трагедией – виза в недалеком будущем заканчивалась, начинать все с самого начала было невозможно.
Итак, ворота больше не открылись. И тут молодой человек, который был с этой дамой, переговорил с впускающим публику французом через решетку ворот, тот его впустил, и они о чем-то договорились. И этот парень, которого звали Андрей, сказал, что француз завтра впустит его первым, и взял у меня документы.
Назавтра с утра, еще до начала деятельности консульства, я была там. И вышел Андрей, и сказал, что все в порядке и что завтра нужно прийти и встать уже с другой стороны – там стояли те, чьи документы были приняты. И назавтра я пришла, отстояла уже совсем небольшую очередь и получила оформленные паспорта с визами. Заграничные паспорта были и у меня, и у Андрюши (ему уже исполнилось 16 лет), а Ксюша была вписана в мой паспорт.
Но это был еще не конец. Назавтра с утра я пошла к посольству ФРГ за визой (тогда было еще две Германии), так как нужна была виза тех стран (не входящих в Варшавский блок), через которые двигался поезд в Париж. Я шла туда в уверенности, что здесь-то проблем не будет – подумаешь, визу поставить, да раз плюнуть. И ошиблась. Я увидела громадную змеевидную очередь. Что было делать? Я обреченно пошла в самый конец. Двигалась очередь быстро. И когда я подошла к окошечку, оно как раз передо мной закрылось. Так что назавтра я встала раным-ранехонько и визу в консульстве ФРГ все-таки получила.
Это какая-то непостижимая загадка: как только иностранные структуры попадают в систему советского государства, вокруг них тотчас же образуются очереди!
Ну а уж в консульстве Бельгии как-то обходились без очереди. Чему я очень обрадовалась.
И на этом хождения в консульства были завершены.
И вот мы – на Белорусском вокзале. Вещей мало – две дорожные сумки: мы ведь едем в отпуск. Нас провожают самые близкие люди, которые знают о нашем отъезде – навсегда.
Было, конечно, совестно на работе, где меня провожали в отпуск, желали хорошо отдохнуть и увидеть Париж. И перед знакомыми, которые ахали: «В отпуск? В Париж?!» И перед близкой приятельницей, которая по знакомству, с небольшой переплатой, достала нам без очереди (и тут очередь!) железнодорожные билеты. Но перед ней было совсем уж стыдно, и на ее пожелание счастливого возвращения я ответила: «Пожелайте нам лучше не вернуться». Она сразу поняла, ахнула и заплакала.
Наш вагон «Москва – Париж» был в середине поезда. Группа провожавших нас была самой большой, и провожание наше было горестным. Провожающие плакали, и мы целовались, и нам дарили сувениры.
И наконец мы зашли в вагон. И когда шли по коридору, из купе выглянула одна из моих товарок по очереди во французское консульство, посмотрела на нас испуганно-изумленно и спросила: «На сколько вы едете?» «На два месяца», – ответила я. Мы зашли в наше купе и увидели сгрудившихся у нашего окна друзей и родственников. Они что-то говорили, и лица их были заплаканы…
И мы поехали. И одна приятельница бежала, задыхаясь, вслед до конца перрона…
А я в тот момент так и не осознала, что уезжаю навсегда: суета отъезда, азарт секретности и преодоления связанных с этим сложностей, масса крупных и мелких дел – нужно было полностью, без возможности что-то доделать или исправить в будущем завершить ту жизнь. И только ночью, когда все угомонились и дети уснули, на меня нахлынуло: навсегда! И стало страшно. По-моему, никогда не было так страшно, как в этот ночной час. Я заставила себя выключиться, не думать, ничего не представлять, замереть. И так и уснула…