В Париже нам очень пригодилось то, что в школе Андрюша учил французский язык. Это была простая советская школа, без какого-либо уклона – математического или языкового. Но, судя по тому, как Андрюша общался с парижанами, он выучил язык неплохо. Помню, когда в конце третьего класса Андрюшина классная руководительница распределяла детей в группы английского и французского языка, все стремились в английскую группу. Андрюшу она определила к «французам», и я очень расстроилась.
Обычно я не ходила в школу, не общалась с учителями, кроме классных родительских собраний, но здесь я пошла и попросила учительницу поменять нас на английскую группу. Фамилия ее была Мильке, она была немка и явная антисемитка. По характеру – типичная надзирательница, она три года начальной школы держала в страхе и наших детей и нас – родителей. И как же она всех ненавидела! И угораздило Андрюше попасть к ней в класс! Она выбрала его при вступительной проверке перед первым классом, потому что он читал, как взрослый, прочел какое-то серьезное стихотворение, и она была сражена.
Авторитет ее в школе был велик – видимо, такой тиран-преподаватель очень ценился в некоторых советских школах. Она мне отказала, естественно, и сделала это с большим удовольствием. Так что Андрюша учил в школе французский язык, что очень выручило нас в Париже.
В некоторых случаях стоит отдаться течению событий и помнить, что все к лучшему.
На вокзале в Париже нас встретила француженка – очень милая женщина с двумя детишками. Буквально накануне нашего отъезда из Москвы ей позвонил кто-то из знакомых и попросил нас встретить. И какая это была удача! Мы ведь были там как малые дети – ничего не знали, ничего не умели. Она помогла нам сдать наши сумки в камеру хранения, позвонить. Я никому не дозвонилась, так как те два человека, телефоны которых я знала, как раз уехали в Москву.
Мне удалось дозвониться только к Синявским – мадам Розанову вернули от машины, в которую она уже садилась. Она велела нам ждать в русском книжном магазине. Милая француженка отвезла нас на метро в книжный магазин, купила какую-то еду, подождала прибытия Розановой, а потом мы распрощались. Я безмерно благодарна ей. Она провела с нами несколько часов, а между тем назавтра они уезжали к морю в отпуск, и у нее была еще масса дел.
С Марией Васильевной Розановой я встречалась еще в Москве. Как-то так получилось, что молва о моем отъезде в Париж разошлась в определенных кругах, и у меня появилось много новых знакомых. От кого-то из них я узнала, что в Москве пребывает жена Синявского, которая только что приехала из Парижа. Я встретилась с ней, рассказала о моих обстоятельствах. И она дала мне свой телефон.
Мария Васильевна наконец приехала и повезла нас к себе домой. У Синявских был особняк под Парижем, куда мы и приехали. Она отослала детей в садик, а мне устроила суровую отповедь. Не помню, что она говорила, помню только, что она сказала, что Андрей Донатович сейчас у зубного врача, но когда вернется и увидит нас, будет очень недоволен.
И тут, стоя перед ней в позе просителя, я почувствовала свою незащищенность, свою зависимость, с которыми отныне мне, как я поняла, придется сталкиваться не один раз. Я вступила в новую жизнь, со мной двое деток, которые полностью зависят от меня, и мне нужно принимать новые обстоятельства и жить с ними. Уже потом я поняла: она боялась, что я хочу навязаться на ее голову, и своей суровостью хотела дать мне понять, что этому не бывать. А я совершенно не собиралась навязываться ей – мне просто нужно было оказаться у телефона, чтобы я могла спокойно позвонить.
И после того, как мы позвонили Оле в Израиль, и она дала мне телефон Иссы Яковлевны Паниной – матери бывшего соученика Оли в институте, и та пригласила нас к себе, я сказала Марии Васильевне, что мне просто нужно было оказаться у телефона, и ничего более. Я предложила ей деньги за телефонные переговоры, но она отказалась.
Если бы Мария Васильевна откровенно сказала мне, что ее тревожит в нашем появлении в ее доме, я бы сразу объяснила ей это, и не было бы нужды в ее суровой отповеди. Впрочем, ей, наверное, было все равно, что я чувствую.
Исса Яковлевна пригласила нас приехать немедленно. Мария Васильевна сказала: «Ну вот, теперь Исса расскажет вам, какая я сволочь». Я молчала и смотрела на нее, и в моем взгляде отчетливо читалось: «Я и сама вижу, какая ты сволочь».
Тут пришел Синявский. Он нам очень обрадовался. И сейчас же началась суета по поводу ужина. Розанова вместе с их гостем из Америки и Ксюшей поехали в магазин, накупили продуктов. Ужин был обильный и вкусный. Было уже поздно ехать к Иссе Яковлевне, и нас оставили ночевать. Мария Васильевна объяснила мне, что в их трехэтажном особняке нет места для нашего размещения, и позвонила семье Виктора Некрасова с просьбой дать раскладушки. Те почему-то отказали. И тут уж возмутилась Розанова. Она сказала тому, с кем разговаривала, что когда семья Виктора Некрасова приехала в Париж, им помогли, а теперь семья Виктора Некрасова не хочет помочь семье Эммануила Казакевича.
В общем, одну раскладушку привезли. Нас разместили на верхнем этаже. Мы с Ксюшей спали на тахте, а Андрюша рядом – на раскладушке. Рано утром мы встали, умылись, пошли вниз. Там нас встретил Синявский, был очень радушен, сказал, что сейчас будем завтракать. А я поблагодарила и сказала, что нам нужно ехать. Он перевел взгляд на жену…
Я не в претензии к Марии Васильевне. В конце концов она не обязана приветливо принимать у себя людей, которые не совсем законным путем (вернее – совсем не законным) намереваются проникнуть в другое государство. Более того, я ее раздражала моим присущим советским людям полным непониманием ситуации, моей идиотской наивностью и глупостью. Могу добавить к этому, что в результате суровой отповеди мадам Розановой я почувствовала себя не просто неуютно, я поняла, что вступила в жизненную полосу, когда приходится зависеть от других людей, и иногда придется молча, спрятав свое самолюбие подальше, выслушивать вот такие отповеди.
К счастью, это был единственный раз. Дальнейшая наша парижская жизнь протекала замечательно. Утром гость Синявских проводил нас до метро, и мы поехали к Иссе Яковлевне, которая давно уже жила во Франции, в городке под Парижем.
Она была вдовой русского инженера-конструктора и философа Дмитрия Панина, который в советские времена вместе с Солженицыным пребывал в Марфинской шарашке (в романе Солженицына «В круге первом» он выведен под именем Дмитрий Сологдин). Видимо, не все сейчас помнят, что это такое – советские шарашки. Советскими органами была создана система закрытых НИИ и КБ тюремного типа, таких научно-технических тюрем, в просторечии именуемых «шарашками», где работали ученые разных направлений, арестованные как вредители.
«В круге первом» – назвал этот роман Солженицын по аналогии с Дантовым адом, так как режим там был полегче, чем у остальных зэков. Но хоть это и был первый круг, но все равно это был круг ада. После смерти Сталина в 1953 году Панин был освобожден из заключения и отправлен на вечное поселение в ссылку в Северный Казахстан – в Кустанай. В начале 70-х Паниным удалось эмигрировать с выездом в Италию по израильской визе. Они поселились во Франции, в Севре – юго-западном предместье Парижа. Умер Панин в ноябре 1987 года, погребен на кладбище Сент-Женевьев-де-Буа. Реабилитировали его посмертно – только в 1992 году, хотя заявление о реабилитации он подавал в ноябре 1954 года. Но тогда ему было отказано.
Итак, Исса Яковлевна взяла нас под свое покровительство. Первым делом препроводила в парижское отделение Сохнута. Там внизу встретил нас строгий охранник и начал допрашивать, кто мы, откуда, есть ли у нас оружие, и прочее, и прочее. Говорил он со мной на русском, и я так обрадовалась, воскликнула: «Вы говорите по-русски!» Я подробно отвечала на его вопросы, а Исса Яковлевна довольно сердито обрывала его. Я останавливала ее, говорила, что у них так полагается и не нужно сердиться. В конце концов охранник удовлетворился моими ответами, а скорее всего – понял, что эта немолодая уже женщина и ее двое несовершеннолетних детей никакие не террористы, и пропустил нас внутрь.
После советских бюрократов было удивительно встретить вежливых, доброжелательных, добросердечных (какие еще есть синонимы к этим словам?) учрежденческих служащих. Нас препроводили к главе парижского Сохнута, и он подробно расспрашивал, что делается в Советском Союзе, как там обстоят дела. Я отвечала, а переводил все тот же охранник (оказалось, он был выходцем из Грузинской ССР).
Помню, я объясняла (с помощью переводчика-охранника), что в Советском Союзе власть и народ – две разные ипостаси: между их существованием практически нет точек соприкосновения. Вообще в Париже я увидела, насколько всем интересно, что происходит в этой большой стране – «за железным занавесом». Нас пригласили на радио, и начали звонить слушатели – они выспрашивали о ситуации в Советском Союзе. Вопросы были самые разные – от глобальных до мелочей. Я отвечала, как могла. Дети мои скептически отнеслись к этой беседе: что их мамаша может понимать в делах государственных, а тем более – политических?
А потом мы вышли, и с нами вышли несколько ребят, с ними была гитара. И Андрюша, аккомпанируя себе на гитаре, пел песни. Особенно им понравилась песня «Ален Делон говорит по-французски». И как же они слушали!
В Сохнуте нам дали направление в бесплатную еврейскую столовую, которая находилась на Монмартре, и в пункт, где раздавали подержанную одежду. Это очень пригодилось, так как мы взяли с собой минимум вещей – две дорожные сумки, и кроме одежды там были всякие необходимые нам вещи, например, любимые книги детей: «Похождения бравого солдата Швейка» Гашека – Андрюшина и «Приключения Калле Блюмквиста» Астрид Линдгрен – Ксюшина.
Помню, в Москве дамы, побывавшие за границей, рассказывали, как они охали, и ахали, и даже рыдали, увидев западное продуктовое изобилие. А мои дети, увидевшие парижское изобилие после голодной Москвы 90-го, отнеслись к этому обстоятельству совершенно спокойно. К чему они не смогли отнестись спокойно, так это к спрайту и к багетам.
Пребывали мы в квартире Володи Наумова, сына Иссы Яковлевны, который в это время находился в Москве. Так вот: за пару дней мы опустошили окрестные магазины – скупили бутылки со спрайтом и багеты. Дети питались только ими. Так что в еврейскую столовую мы наведывались нечасто, хотя кормили там вкусно и обильно. В окна той столовой заглядывали арабы, с завистью взиравшие на бесплатно кормящихся евреев.
Мы беспечно гуляли по Парижу. Иногда по городу нас водила Исса Яковлевна, а иногда мы гуляли сами. Какие-то люди даже приносили нам деньги.
А в Сохнуте оформляли наши документы. Несколько раз мы туда наведывались по их просьбе, и путь наш от автобуса к Сохнуту пролегал мимо советского посольства.
Как-то мне показалось, что за нами ходит один и тот же человек. Я сказала об этом детям. Они подняли меня на смех. Не знаю, показалось мне это или человек действительно наблюдал за нами, что было очень вероятно. Но реакция детей была вполне естественной – они не жили в эпоху глобальной слежки.
В спокойствии и беспечном расположении духа мы провели в Париже три недели. Нужно сказать, что в нашем распоряжении было две квартиры в разных кварталах города. У Володи Наумова квартира была около Северного вокзала, в густо заселенном арабами районе. Они были шумные, без конца ссорились, время от времени при ссорах поливали друга друга из каких-то бутылочек и вопили при этом, что это яд.
К нам они относились вполне лояльно, видимо, как объяснил продавец в магазинчике при очередной покупке нами спрайта и багетов, принимали нас за испанскую семью. А другая квартира была в фешенебельном районе Парижа – она принадлежала работнику германского посольства, и жила в ней наша знакомая парижанка (бывшая москвичка), бойфрендом которой был этот сотрудник посольства. В отличие от Володиной квартиры, здесь было роскошно, комфортно. Кроме того, были диски с разными песнями, которых не было тогда в Москве, и Андрюша переписывал эти песни на пустые кассеты.
Одним словом, мы в спокойствии и безмятежности пребывали в Париже, даже не подозревая, что где-то, в каких-то сферах решается наша судьба.
Правда, нас очень донимала жара. Лето 90-го года было очень жарким, а далеко не для всех европейцев, как мне объяснили, было привычным обзаводиться кондиционером или вентилятором. В «наших» квартирах их не было.
В один прекрасный день позвонили из Сохнута и сообщили, что все в порядке, визы поставлены, сообщили дату вылета и номер рейса. И мы в назначенное время отбыли в аэропорт. Когда мы стояли в очереди у стойки регистрации с нашими двумя убогими сумками, к нам подошел человек в черном лапсердаке и черной шляпе (в Израиле я узнала, что это форма одежды евреев-ультраортодоксов) и сказал, что в Сохнуте его попросили помочь нам в аэропорту. Мы не возражали. И тут он отошел и привел свое многочисленное семейство с их многочисленными чемоданами и поставил это всё перед нами. Я несколько удивилась. Больше он к нам не подошел. Это было мое первое знакомство с ортодоксальным семейством.
А потом в самолете был сюрприз: при приземлении в израильском аэропорту публика захлопала – это была благодарность экипажу за благополучный рейс.
И дальше было много всего в первый раз. Вся жизнь была в первый раз.
Моя сестра Оля в Израиле очень волновалась, так как прекрасно знала о той международной конвенции, о которой я писала выше. И она спросила у своей знакомой, которая «видит», что нас ждет. Знаю, что многие не верят в это «видит», потешаются над теми, кто в это верит, но вот вам факты. Эта знакомая описала, как мы выглядим (и это оказалось совершенно точным описанием), и не только внешне, но и характеры и способности детей (и это оказалось правильным), и сказала, что меня ведет в Израиль Бог.
И правда – всё прошло благополучно, и из израильского аэропорта мы вышли гражданами Израиля, с моим теудат-оле, в которое были вписаны дети с номерами их теудат-зеутов – израильских паспортов. По этому поводу мне хочется заметить: если человека ведет Бог, никакие земные власти не могут этому противостоять.