С душевным трепетом приступаю я к заключительной части нашего путешествия из Москвы в Израиль. Собственно, ради этого рассказа о жизни в Израиле затевала я все повествование.
Когда мы вышли из здания аэропорта в Израиле, дочь моя Ксюша, увидев пальмы, решила, что это декорации, настолько картина, открывшаяся нам, казалась нереальной. И когда Оля везла нас в Реховот, где она жила, всё казалось нереальным: чистые городки, на улицах много людей, хотя был вечер, много зелени, дети, гуляющие без взрослых… Мы ведь приехали из Москвы 90-го – грязной, замусоренной, пустой в вечернее время, так как люди боялись выходить на улицу.
Собираясь переезжать в другую страну, все обычно готовятся к этому – собирают информацию о стране, о том, на какую работу могут рассчитывать (если они, разумеется, не миллионеры), учат язык этой страны и прочее. Мой же отъезд с детьми в Израиль был настолько стремителен, что ни о какой подготовке – ни о фактической, ни о психологической – не могло идти и речи. Только в Париже от кого-то я услышала, что в Израиле вновь приехавших поселяют в специальные центры, где они могут пребывать некоторое время для ознакомления со страной и изучения иврита, вообще осваиваются с новой жизнью, а потом пускаются в свободное плавание.
Но, как это часто бывает, всё оказалось не так. Незадолго до нашего приезда эти центры отменили, репатрианты сразу должны были включаться в жизнь государства – и называлось это «прямая абсорбция».
Нелегко мне далась эта прямая абсорбция. Было ощущение полной беспомощности, растерянности, как будто почва подо мной исчезла и я зависла в воздухе. Мое самочувствие можно было сравнить с состоянием младенца, только что появившегося на свет, только это был взрослый младенец – со своим жизненным багажом, со своими представлениями и знаниями, которые теперь, при новом рождении, были не нужны. И – полная немота, что для младенца естественно, а для взрослого человека, тем более грамотного, с институтским образованием (филология и история), являлось совершенной катастрофой. Думаю, такое же состояние испытывала тогда, в начале 90-х, не я одна. Особенно тяжело переживали это люди, цепляющиеся за статус, который они потеряли. К этому они не были готовы, они, видимо, считали, что их – возглавлявших что-то, заведующих чем-то, занимавших какие-то должности, встретят здесь с почтением и что-то предоставят. Но этого не произошло. И еще: советским людям всё давало государство – квартиры, зарплаты, путевки в дом отдыха за хорошую работу… И они, советские люди, привыкли к этому. Собственно говоря, при советском режиме люди жили как младенцы в пеленках – никакой самостоятельности, никакой инициативы, кроме трудовой. И значит, государство должно им всё предоставить. И вдруг они попали во взрослую жизнь, когда все зависит от тебя самого (хочу заметить при этом, что речь не обо всех жителях Советского Союза, но о большинстве). Для многих это была тяжелая ломка.
Что касается статуса, это не волновало меня совершенно. А насчет того, что мне что-то должны… Я вообще не люблю слово «должен». Я считаю, что никто никому ничего не должен, а если делает что-то, то по другим причинам, а не по причине долженствования.
С чем можно сравнить состояние эмигранта? Именно с младенчеством. Если учитывать социальный опыт, знание языка и ориентировку в пространстве. Только для младенца это состояние комфортно, а для эмигранта – источник трагедии и душевного надлома. Ему нужно отбросить весь свой прежний житейский опыт и начинать осваивать жизнь заново.
Пространство… Сначала ты осваиваешь путь до ближайшего магазина (какое счастье! – продавец из Грузии и говорит по-русски) и до местного отделения абсорбции. Потом – до ульпана (так называются курсы по изучению иврита). Потом – до автобуса и от автобуса до работы. И так потихоньку, очень медленно, пространство начинает раздвигаться, и ты уже спокойно ориентируешься на центральной автобусной станции и даже ездишь в другой город.
И осваиваешь язык. О, насколько ребенку легче! Он впитывает каждое слово играючи. А ты, как через колдобины, переваливаешь через незнакомые буквы (иврит!) и слова, не вызывающие никаких ассоциаций. И в какой-то момент слышишь оброненное: «Шалом! Ма хадаш?» – и вдруг с ликованием понимаешь: «Привет! Что нового?»
Наверняка у многих это приспособление – пространственное, языковое, социальное – происходило гораздо быстрее, чем у меня. Но тут уж ничего не попишешь – каждому свое.
Две вещи в Израиле оказались для меня полной неожиданностью. Во-первых, его многонациональность. Я ехала в государство евреев, а оказалась в государстве разных народов. То есть я приехала из одной многонациональной страны в другую, только гораздо меньшую по масштабам. Здесь живут привычные для меня евреи, которые, как я узнала впоследствии, называются ашкеназы (но и они делятся на немцев, поляков, румын и прочих европейцев), и йеменцы, и марокканцы, и иранцы, и иракцы – и они называются сефарды. И есть еще эфиопы, которые так и называются.
И то, что в еврейском государстве довольно остро стоит национальный вопрос, для меня явилось второй неожиданностью. И положение не спасает отправление одинаковых иудейских обрядов. Евреи (марокканцы, йеменцы, иракцы…), подвергавшиеся гонениям и притеснениям со стороны других народов на протяжении всей своей истории, недолюбливают друг друга, а несчастным советским евреям, которые добрались наконец до своей древней родины, отдельные представители разных еврейских национальностей кричали: «Русские, убирайтесь в свою Россию!» Конечно, появилось много вновь приехавших, и на бытовом уровне такая враждебность была вполне объяснима – появились соперники во всех областях жизни. И тем не менее…
Но ко всему привыкаешь. Я постепенно привыкла даже к тому, что мой минус в банке доходил до суммы, вдвое больше разрешенной. И к этому я привыкала даже, пожалуй, тяжелее, чем к национальной розни в еврейском государстве.
И так же потихоньку-полегоньку, как шло привыкание к местной жизни, шло отвыкание от прежней, московской.
Боже мой, как я бросилась к телевизору у знакомых (у нас телевизора еще не было), когда они включили российский канал и я увидела знакомое лицо московского диктора и услышала родную русскую речь! И вспоминались со щемящей тоской московские улицы, свой дом и – друзья. Время проталкивалось ощутимо, осязаемо. Если бы появился чародей и предложил забрать пару-тройку лет жизни, а взамен дать забвение и покой, я с радостью согласилась бы. Но чародея не предвиделось, и эту пару-тройку лет предстояло прожить час за часом, минута за минутой…
Когда я уже немного освоилась в местной жизни и перешла, скажем, от младенчества в категорию двухлетки, мне казалось, что я долго еще буду наполовину здесь и наполовину там. А может быть, мое присутствие здесь и там будет выражаться другой дробью. Дело не в этом. В Израиле я пока существовала параллельно местной жизни. А дальнейшая жизнь была для меня пока terra incognita.
Единственно, чего я желала страстно, – это работы, любой – черной, черно-белой, белой. Мыть лестницы в подъездах, убирать (чего я не умела, но считала, что научусь), работать кассиршей (чего я никогда не делала, но считала, что при необходимости научусь)… У меня же было два ребенка – 12 и 16 лет, и я была за них ответственна.
Какое-то время мы пребывали у моей сестры Оли в Реховоте. Я очень благодарна ей за эти дни, они в какой-то степени помогли мне адаптироваться в израильской действительности.
Помню, меня волновало, что вот тут, рядом, – Иерусалим, Вифлеем. Олина дочка Нили с папой ехали загорать на Кинерет – Тивериадское озеро. Вообще близость библейских мест была для меня удивительна. У нас в Москве была Библия с иллюстрациями Гюстава Дорэ, и я читала ее и любила рассматривать эти иллюстрации. И теперь я попала туда, где они воплотились в действительность. И это было волшебно.
Ульпаны (курсы по изучению иврита) пока не начали работать, и мы сидели дома.
Как-то, когда Оля была на работе, а я, видимо, вышла в магазин, дочь моя Ксюша решила пойти погулять. Мы не предвидели, что такое может случиться, и не снабдили ее ни Олиным телефоном, ни записочкой с адресом. И она заблудилась. Долго ее не было. Оля уже пришла с работы, а ее все не было. Мы сходили с ума от беспокойства. Наконец она появилась в сопровождении молодых людей. Оказывается, кто-то сообразил, что она потерялась, ее привели в полицию. Единственное, что она смогла сообщить, что мы живем у Ольги Раз. В группе ребят, доставивших ее в полицию, была девушка, которая знала Олю, и ребята привели Ксюшу домой. Мы с Олей, две дуры, вместо того, чтобы обрадоваться, набросились на Ксюшу с упреками, добавив ей переживаний. Какими все-таки идиотами бывают взрослые! До сих пор я вспоминаю этот случай (и не только этот), и мне становится нехорошо, и я не понимаю, почему я так среагировала. Вернее, понимаю, но это меня не оправдывает.
Я несколько раз ходила оформлять документы в местное отделение министерства абсорбции, где в приемные часы выстраивалась очередь из новеньких репатриантов (ну, это уж как всегда – где советские люди, там очередь). В этой очереди я услышала, что в Израиле на работу можно устроиться только если тебе до сорока лет, что, естественно, меня очень расстроило, так как все помыслы мои были о работе. Видимо, в этой же очереди я услышала, что в Израиле начинает функционировать русскоязычная газета, о чем и сообщила Оле. И мы решили обратиться к Давиду Маркишу – нашему знакомому еще по Москве, который давно живет в Израиле. Давид – младший сын Переца Маркиша, прекрасного еврейского поэта, члена Антифашистского комитета, того комитета, члены которого были арестованы, судимы и казнены в 1952 году. Перец Маркиш дружил с моими дедушкой и бабушкой Генахом и Евгенией Казакевичами и их сыном Эммануилом – моим папой. Когда он бывал в Харькове, всегда останавливался у них.
Давид, как и моя сестра Оля, приехал в Израиль в 73-м году, стал писателем.
Оля рассудила, что он наверняка знает многих в литературных кругах и сможет мне помочь с устройством в эту газету. И он-таки помог!
Оля позвонила Давиду, и он пригласил нас к себе. На его вопрос, что я умею, я сказала, что кроме прочего стала профессиональным корректором. Он тут же соединил меня по телефону с Авраамом бен-Яаковом, который заведовал в новой газете набором кадров, и тот сказал, чтобы я назавтра приехала по адресу Дерех Петах-Тиква (и соответственно номер дома). Я переспросила. Эти слова – Дерех Петах-Тиква – показались мне чудовищными – некрасивыми, неэстетичными. Да и то сказать – я была в стране всего две недели, и не слышала еще иврита, и не знала, что есть такой город Петах-Тиква, и слово «тиква» (с ударением на последнем слоге) означает на иврите «надежда», а гимн израильский называется «А-Тиква». Многого я еще не знала…
Назавтра Оля была приглашена в какую-то организацию на день отдыха. Есть в Израиле такой обычай: организация устраивает день отдыха, куда выезжают все сотрудники с семьями и отдыхают там на полную катушку, их кормят, поят, дети резвятся. Полный кайф. И Оля взяла нас с собой и попросила своих друзей присмотреть за нашими детьми, пока мы отлучимся. Оля перевела мне реплику одной дамы: «Из Москвы приезжают высокие и интеллигентные люди» (дети мои и правда высокие, да и я не маленькая). Эту фразу мы потом неоднократно слышали – и от «йеменцев», и от «марокканцев».
Оставив детей с этой компанией, мы поехали в «Маарив» – газетный концерн, в недрах которого и открылась русскоязычная газета под названием «Время».
Меня усадили за компьютер рядом с еще двумя женщинами – нас пробовали как корректоров. Нужно сказать, что прежде около компьютера я и рядом не стояла. Мне показали, как двигать курсором, и оставили управляться с текстом. Ошибок было приличное количество, и я записывала на бумажке, в какой строчке и в каком слове ошибка, отсчитывая при этом строчку каждый раз с начала текста, так как не знала еще, что такие функции есть в компьютере. Можно повторять и повторять: многого я еще не знала…
Через какое-то время человек, который усадил меня за компьютер, подошел ко мне, и я сказала, что лучше буду прямо читать и показывать ему ошибки. Пару раз я указала на стилистические погрешности. В общем, ему это понравилось, и он пригласил меня в свой кабинетик рядом с деском (деск – английское слово, на русском «парта», у нас так называлась комната, в которой сидели журналисты).
За столом сидел тот самый человек, который усадил меня за компьютер. Я поняла, что он возглавляет газету. Вошел и Бен-Яаков – я ведь была его креатурой, это он меня пригласил. Человек, сидевший за столом, спросил, когда я прибыла в страну. «В августе», – сказала я. «В каком году?» – спросил он. «Вот в этом августе», – сказала я (этот разговор происходил в конце августа 90-го года, а приехали мы 8 августа). На мой вопрос, когда приехал он, он назвал совсем недалекую дату, и я радостно воскликнула: «Вы недавно приехали из Москвы?» Мне казалось, что все должны приезжать только из Москвы. И тут встрял Бен-Яаков. Он спросил, знаю ли я, с кем разговариваю, на что я ответила: «Нет, мне не представили». Тот принялся объяснять, но был остановлен главным редактором, и мне было велено в воскресенье выйти на работу. Я, конечно, обрадовалась, а он сказал: «Узнаю советского интеллигента. Почему вы не спрашиваете, какая будет зарплата?» А я и вправду совершенно об этом не подумала, так я была счастлива, что меня приняли на работу.
Потом я узнала, что это был Эдуард Кузнецов – участник знаменитого самолетного дела, который сидел в камере смертников, а потом его обменяли на кого-то из советских разведчиков (шпионов?). Кто не знает этой истории, может посмотреть в интернете. А в Израиль он приехал по приглашению английского магната Роберта Максвелла, который и создал эту русскоязычную газету в недрах «Маарива», значительную часть акций которого купил. Насколько я знаю, это была его мечта – русскоязычная газета, которую он предполагал распространять по всему миру. Главным редактором он пригласил Кузнецова, работавшего тогда в Мюнхене на радиостанции «Свобода». Так что Кузнецов приехал в Израиль не из Москвы и даже не из Питера, а из Мюнхена.
Получилось так, что как раз перед днем моего выхода на работу мы переехали в домик, который снял для нас Олин знакомый. Это была окраина Реховота. Жили там преимущественно выходцы из Йемена.
Я так понимаю, что Оля попросила этого знакомого снять для нас наиболее дешевое жилье. И он выполнил ее просьбу. Цена за этот домик была ниже, чем квартира в нормальном доме ближе к центру. Но что это была за халупа! Одноэтажный домик состоял из двух комнатушек, кухоньки и совмещенных ванной и туалета. И стоял этот домик в захламленном дворе, так как наш хозяин, построивший его как раз для сдачи новым репатриантам, был строительным подрядчиком и весь строительный хлам складывал в этом дворе. Рядом с домиком за забором располагался хозяйский двухэтажный дом.
Олины многочисленные знакомые снабдили нас двумя матрасами с деревянными подставками на ножках – односпальным (для Андрюши) и двуспальным (для нас с Ксюшей), столиком, посудой, кое-каким постельным бельем и другими вещами, необходимыми для жизни.
Оказалось, что кровати и прочие вещи, которые выдавались новым репатриантам из Советского Союза, а также деньги на электроприборы и кое-что другое нам не полагались, так как мы приехали из Франции, то есть были какими-то не совсем правильными репатриантами.
Помню наши первые покупки, которые мы сделали с Андрюшей: гвозди и молоток, при помощи которых мы соорудили из подходящей тряпочки занавесочку на окошко, длинную пластмассовую полочку для ванной, где были отделения для мыла, зубных щеток и маленькое зеркальце. И еще Оля привозила нам подаренные ее знакомыми и, думаю, знакомыми знакомых носильные вещи – они в нашей семье были в дефиците. Должна сказать, что наши соотечественники-старожилы здорово помогали тем, которые только что совершили алию, – и мебелью, и одеждой, и утварью, и вообще – вниманием и заботой.
До моего выхода на работу я успела два дня посетить ульпан. Запомнила две фразы на иврите: «Я живу в Реховоте», вторую не помню, она была такая же короткая. Это и был весь мой ивритоязычный багаж на тот момент.
Андрюша какое-то время пожил с нами, а потом уехал в Иерусалим. Поскольку в Москве он окончил школу, Олин знакомый повез его в Иерусалимский университет, и он сдал экзамен на подготовительное отделение (мехину). Так что к нам он приезжал только на выходные. Мы недавно с ним вспоминали, как в пятницу с утра ходили на рынок и в магазин, в котором, как считалось, продукты были самые дешевые и все репатрианты там отоваривались. Поскольку наш район был отдаленный, то и до рынка и до этого магазина было далеко, да еще и обратно нужно было идти в горку, и мы с Андрюшей шли навьюченные сумками – необходимо было запастись основными продуктами на неделю.
Я вспоминаю сейчас, какая я была в то время – беспомощная, совершенно растерявшаяся женщина. Это я-то – энергичная, деятельная, мать семейства, заведующая отделом в крупном издательстве, твердо стоящая на ногах… Но тогда, в Реховоте, к счастью, я не задумывалась об этом, не занималась самокопанием – просто делала то, что было нужно в данный момент. И тогда это было благом для меня.
Итак, мы перебрались в эту халупку, в которой прожили год. И я начала работать в газете.
Помню мою первую поездку из Реховота в Тель-Авив. Оля продиктовала мне фразу: «Ани цриха Маарив» («Мне нужен «Маарив»). На центральной автобусной станции в Реховоте я села в нужный автобус (к счастью, он был один – прямо до «Маарива»). Рядом со мной сидел мужчина, и я сказала ему эту фразу, глядя в бумажку. Он вышел вместе со мной, показал, куда идти, и я нашла нужный дом, и нужный подъезд, и нажала на нужный этаж, и нашла нужную комнату. Я так подробно пишу об этом (и не без гордости), потому что два дня назад, когда мы были там с Олей, я шла с ней и совершенно не фиксировала эти подробности. Еще несколько дней, пока я четко не обозначила ориентиры перед моей остановкой, я пребывала в напряжении, боясь не узнать, где нужно выходить. Вообще помню многие напряжения того времени – боялась, что проеду остановку, что опоздаю на работу…
В газете я была единственным свеженьким репатриантом. Были приехавшие давно – в 70-х и несколько недавних репатриантов, но они уже окончили ульпаны, то есть были в стране значительное время и уже могли общаться на иврите. Мое положение было самое уязвимое: пожилая (тем более по израильским меркам) женщина с двумя несовершеннолетними детьми, без языка, без знания компьютера… Правда, скажу без лишней скромности, безупречно грамотная, чего нельзя было сказать о других сотрудниках.
Нужно сказать, что Максвелл был хорошим хозяином. Что касается зарплат, он не поскупился – наши зарплаты были гораздо выше многих и многих зарплат русскоязычных репатриантов. Более того, наш работодатель дал нам возможность учиться выпускать газету – поначалу мы делали газету без выпуска ее в свет. Предполагалось, что она будет выходить по четвергам – многостраничная газета с приложениями. На обучение нам давался год.
А потом началась Война в заливе. Если кто-то не знает – расскажу. Это была очень интересная история. Дело в том, что президент Ирака Саддам Хусейн был недоволен Саудовской Аравией и Кувейтом, обвиняя их в «экономической войне» против Ирака в связи с превышением этими странами квот ОПЕК на добычу нефти. В августе Хусейн оккупировал Кувейт, обвинив его в краже нефти с приграничного нефтяного месторождения Румайла. Ну конечно, международная общественность была недовольна этой оккупацией. Совет Безопасности ООН ввел торговое эмбарго против Ирака. ВМС США начали морскую блокаду Ирака. 15 января истек срок ультиматума ООН. И 15 января (это был шестой месяц нашего пребывания в стране) многонациональные силы начали военную операцию против Ирака, которая называлась «Буря в пустыне».
И действительно, началась буря – и в Израиле тоже. При чем здесь Израиль? – спросите вы. А мы ответим: «Израиль всегда при чем». Саддам начал обстреливать территорию Израиля оперативно-тактическими ракетами СКАД. Причем иракской стороной было объявлено, что ракеты эти напичканы химическими реактивами. Нам в Израиле тут же выдали противогазы, и организовано это было прекрасно: пришел на пункт раздачи противогазов, тут же, быстро солдат или солдатка выдали тебе противогазы на всех членов семьи, и специальные на младенцев, и даже, по-моему, на животных какие-то специальные клетки. Как только в Ираке запускалась очередная ракета, в Израиле раздавался очень громкий сигнал сирены и все надевали противогазы. Также всем гражданам было велено оборудовать в квартире комнату под названием «хедер атум». Окна и двери комнаты обклеивали широкой изоляционной лентой. В ней должны были стоять бутылки с водой, еда и лекарства. И при звуке сирены все находящиеся в квартире должны были скрываться в этой комнате и при этом надевать противогазы. (Я противогаз не надевала – как-то не пришелся он мне.)
В военное время были случаи и трагические и смешные. Был случай, когда человек задохнулся в противогазе. А у нас в «Маариве», где тоже был «хедер атум» (такие комнаты были оборудованы и в организациях), был такой анекдотический случай: по радио объявили, что жителям Ришон ле-Циона можно снять противогазы и выйти из специальной комнаты, и тут же парень в «Маариве», то есть в Тель-Авиве, снимает противогаз, ему говорят, что еще рано, а он отвечает: «Я из Ришона, сказали, что нам можно снять». Те, кто сидел в этой комнате из нашей редакции, по возвращении рассказали нам об этом парне, и мы все здорово повеселились.
Во время этой самой войны нас развозили по домам на редакционных машинах. И как-то раз, когда по радио объявили, что всё – война окончена, наш Авраам бен-Яаков сказал мне, что я могу теперь ехать домой на автобусе. И я пошла на центральную автобусную станцию. У меня в сумке было несколько бананов. Иду я, ем банан, и вдруг загудело: у-у-у! Сначала я решила, что это «Скорая помощь», а потом поняла, что это летит очередная ракета, несмотря на то, что, как нам сказали, война уже закончилась. Я тут же повернулась и быстрым шагом пошла обратно в «Маарив». Поднялась в нашу редакцию. Часть народа была в редакции, часть – в «хедер атум». После отбоя вернулись наши «атумники» и услышали мой рассказ, как я ела банан, и услышала сирену, и повернула назад. И тут Антон Носик напал на Авраама за то, что тот послал меня на автобус, хотя сам, между прочим, при звуке сирены удалился в «хедер атум». Говорил он на иврите, который я тогда не очень понимала, но ясно было, что он крепко обругал Авраама. Авраам ему ответил – тоже, как я поняла, не слабо. А потом меня отправили домой на машине. Впоследствии эта история, в которой фигурировали недоеденный мною банан и сирена, возвещавшая о Саддамовой ракете, превратилась в легенду, которую рассказывали каждому новому человеку.
Саддамовские ракеты почти ни разу не угодили в цель. Пару раз ракета попала в квартиры, но хозяев, к счастью, не было дома. Так что особого урона они не нанесли, разве что народ испугался. Правда, постепенно все привыкли и бояться стали меньше. А хозяевам разбомбленных квартир министерство финансов выплатило компенсацию.
Эти бомбежки положили начало радиостанции на русском языке – нужна была информация для недавних репатриантов из Советского Союза. Помню, однажды была беседа о том, как быть с животными во время саддамовского бомбометания – все ведь боялись даже не самой бомбы, а ее химической начинки. И кто-то спросил, как быть с птичкой, есть ли специальная защита для птиц. Специалист, отвечающий на вопросы, начал свою речь: «Ваша собачка…» Ведущий громким шепотом сказал: «Птичка!» И тот поправился: «Ваша птичка…» Мы с сыном расхохотались – нам показалось это очень смешным. Наверное, нервы в связи с обстановкой были всё же на взводе, и, помню, этот смех в тот момент явился для нас каким-то очистительным, освобождающим фактором.
Андрей, который пребывал тогда в Иерусалиме на мехине, на выходные приезжал к нам, вернее, к моей сестре Оле, с которой мы воссоединились на время войны. Это было удобно во всех отношениях. У нас на двоих было трое детей – двое моих и Олина дочь, и поскольку Оля, работавшая в больнице «Ихилов», дежурила там по ночам, а я работала днем, с детьми все время был один взрослый.
Помню, Андрюша приехал в очередной раз к нам в Реховот. Вечером все легли спать, и вдруг сирена. Мы с дочкой проснулись, разбудили Андрюшу и пошли в хедер атум (а Оля с дочкой там и спали – эта комната была сделана в их спальне). В ту ночь посылавшие на нас ракеты иракцы, наверное, перевозбудились, и ракеты летели через каждые пару часов. Андрюша, когда мы разбудили его в очередной раз, сказал с чувством: «Сволочь Саддам! Поспать не дает!»
Во время этой войны изменилась ситуация с нашей газетой. Дело в том, что начальство в «Маариве» попросило нас выпускать одну страницу на русском языке внутри их большой четверговой газеты. Что мы и сделали. И оказалось, что сразу после выпуска этой страницы тираж «Маарива» резко подскочил вверх. Не понимаю, почему наша страница пользовалась таким успехом у русскоязычной публики. Ведь были русскоязычные газеты – «Наша страна», «Новости недели», «Спутник». Но почему-то наша страница вызвала бум. Значит, хорошая была страница. А может быть, публике понравилось, что она находится внутри ивритского печатного органа.
В общем, администрация «Маарива» выразила пожелание, чтобы мы начали выходить в свет, причем каждый день. Наши газетные товарищи отправились к Максвеллу, и было решено добавить к четверговому выпуску ежедневный. И мы начали выпускать кроме четверговой газеты ежедневную.
Администрация «Маарива» нас зауважала и даже перевела в более обширное помещение. И комната главного редактора была уже не маленьким закуточком рядом с деском, а отдельным солидным кабинетом. И комнаты для журналистов и графиков были гораздо просторнее.
У меня была первоочередная задача: нужно было быстро обучиться работать на компьютере. Ведь за компьютером я провела только те несколько минут, когда Кузнецов проверял меня на предмет грамотности. К тому времени, как я появилась в редакции, газета функционировала какое-то время, и сотрудников обучили работе на японских компьютерах «койотах», которые были в распоряжении редакции. Я оказалась единственная необученная.
Наверное, возникает естественный вопрос: кто-то ведь мог помочь? Нет, мне никто не помог. Дело в том, что в редакции тогда не царила дружественная атмосфера. Наверное, это объяснимо – всё было еще зыбко, неясно было, кто останется, а кто отсеется, каждый боялся за себя. Но уж меня, корректора, опасаться было нечего, я была им не конкурент. Но такова была атмосфера. Так что я подглядывала за сидящими рядом соседями и то, что удавалось подглядеть, тут же записывала. Напряжение было грандиозное, но я понимала, что если не одолею работу на компьютере, мне придется уйти из газеты. Так, потихоньку-полегоньку я записала в тетрадочку весь процесс и, заглядывая в нее, худо-бедно освоила эту премудрость. Потом уже заглядывать в тетрадочку не понадобилось.
Через какое-то время Кузнецов взял на работу еще одного корректора. Помню, ее тоже звали Лариса. Мы работали посменно, и я давала ей мои записи. Как-то раз получилось, что она работала в вечернюю смену, а я в утреннюю, и тетрадочка осталась у нее на ночь. А я еще без своих записей не чувствовала себя уверенно. Кузнецов заметил, что я не в своей тарелке, и сказал: «У вас же есть записи». Я объяснила ему, что дала их Ларисе и она принесет их только во второй половине дня. Как-то я проработала до ее прихода. Но решила, что больше на ночь свою тетрадочку ей не отдам. Назавтра я узнала, что Кузнецов ее уволил.
Вспоминаю начало 90-х… Наша алия оказалась в роли «понаехавших». Что нас не любили и злобно относились к нам «марокканцы», я могу понять – нас было много, мы были чужие, кроме того, они боялись конкуренции (и не зря боялись!). Более того, «русским» выдавали денежные суммы на первое время. Им полагались очень приличные скидки на машины, которые многие из нас и приобрели. Начали работать «русские» булочные, парикмахерские и т. д., и над входом были надписи на русском языке. Так что злоба «марокканцев» была объяснима. Но нас приняли в штыки и многие из тех, кто приехал из Советского Союза в 70-е годы. Нас окрестили «колбасной алией» – мы, презренные, приехали за колбасой, а они, духовные, приехали только по идейным соображениям! И они морщили носики, намекали, что от нас дурно пахнет, в общем, презирали нас. А уж меня, которая совсем свеженькая и на иврите ни бум-бум… Думаю, дело еще и в том, что кое-кто из приехавших в 70-е – начале 80-х из-за неприятия всего советского постарались всё забыть, выкинуть пережитое (зачастую достаточно неприятное и даже тяжелое) и поскорее слиться с израильским обществом, что им и удалось. А тут понаехали советские люди – за колбасой. Более того, они не так торопились учить иврит, совсем не торопились сливаться в экстазе с местной публикой. Ну как их возлюбить?
Конечно, отношение старожилов (на иврите – ватик, множественное число – ватиким) ко мне я чувствовала. Спасало меня только то, что я не обращала на это всё – на презрение и даже насмешки одних, открытое недоброжелательство других – внимания. Я – работала.
Сейчас, вспоминая начало моей работы в редакции, я понимаю, какого напряжения мне это стоило – и освоение компьютера при помощи подглядывания за соседями, и недоброжелательная атмосфера, и страх, что я могу лишиться работы. Этот страх для меня был внове – в Москве моя репутация была настолько высока, что любое издание приняло бы меня с распростертыми объятиями, поэтому, как только мне что-то по-крупному не нравилось, я уходила в другое место. Поэтому я работала и в «Новом мире», и в «Иностранной литературе», и в издательстве «Наука», и в издательстве «Советский писатель», и в издательстве «Слово». В общем, меняла места работы, как перчатки. А в Израиле впервые для меня сложилось так, что и репутации у меня не было, и мест для работы не было – все места в малом количестве русскоязычных изданий были заняты. Посему я много работала и даже когда заболевала и была высокая температура, ходила на работу.
Через год мы переехали в Тель-Авив, поселились в нормальной квартире в нормальном доме. В общем, жизнь налаживалась.
И в редакции всё как-то устаканилось, все успокоились, и ушло первоначальное напряжение. Оно, пожалуй, проявлялось в том, что наши мальчики и некоторые примкнувшие к ним дамы изрядно матерились. Они даже бравировали этим. Мне это не нравилось, о чем я им неоднократно сообщала. Как-то я сказала: «Я уехала из матерящейся России и попала в вашу компанию». Но мои замечания на них не действовали, по-моему, наоборот – им нравилось меня дразнить. Они считали меня этакой интеллигентской недотрогой, которая кичится своим воспитанием. Как-то Аркан с загадочной улыбочкой сказал: «Лариса! На моем компьютере небольшой материал, прочтите, пожалуйста». И я прочла. Это была статейка о том, что придуманы и женские презервативы. Я прочла и сказала: «Аркан, у меня было два мужа и еще мужчины. Вы думаете смутить меня такой статейкой? Я просто не люблю сквернословия».
У наших японских компьютеров «Койот» был один существенный недостаток: в русских текстах, а у нас были, естественно, только такие, они не давали правильные переносы – не запрограммировали их на это. И приходилось делать правильные переносы во время читки текста, после чего нажимать на клавишу «изун», и в результате одни переносы выправлялись, но появлялись другие неверные. И так приходилось «изунить» текст до победного конца. На это уходила масса времени. «Изунили» мы с Левой Меламидом. Я – читая тексты как корректор, он – читая тексты как выпускающий.
Здесь настало время рассказать, что Андрюша, отучившись в университете два года, ушел оттуда и устроился в нашу газету курьером. Он понимал, как мне тяжело одной содержать наше семейство, и решил мне помочь. Дело в том, что в начале 91-го я купила квартиру – еще один мой безумный поступок, и год, пока строился дом, я платила за две квартиры – строящуюся и съемную.
Андрюша в качестве курьера курсировал между редакцией и типографией, которая была в том же здании, только на два этажа ниже, и между фотоотделом и редакцией, где подбирал фотографии для редакционных материалов. В общем, работы ему хватало. Конечно, я была против его решения, но он так решил. Должна признаться, что еще одна зарплата стала неплохим добавлением в наш бюджет.
Но я об «изуне». Как-то мне нужно было ненадолго отлучиться, и я попросила Андрюшу поизунить материал вместо меня. Он сел к компьютеру и в процессе «изуна» углядел какие-то закономерности. А закономерности можно было закрепить – была такая опция в этих компьютерах. После моего возвращения мы с Андрюшей пошли обедать, оставив эту запись на экране моего компьютера. Оказалось, что Антон Носик, проходя мимо, углядел эту опцию на экране и сразу понял все ее выгоды для «изунства». Я ему сообщила, что это Андрюшино рационализаторское предложение, и он сказал: «Снимаю шляпу». После этого мы с Левой вздохнули с облегчением – уже не так много времени тратилось на эту нудную операцию.
Еще одно воспоминание о тех годах. Как-то, когда очередной номер мы отправили в типографию и почти все разошлись, я проходила мимо факса, из которого ползла бумага. Я к факсу обычно не подходила – не моя это была функция, а тут меня потянуло – я подошла, вынула бумагу и прочла сообщение, что отец Аркана Карива Юрий Карабчиевский покончил с собой. Это было 30 июля 92-го года. Конечно, я была в шоке. Я не решилась подойти к Аркану, который был еще в редакции. Позвонили Кузнецову. Аркану заказали билет в Москву, и он улетел. Какой-то злой рок висел над этой семьей. Мама Аркана прилетела к нему в Израиль, потом вернулась в Москву, и через какое-то время пришло известие, что она тоже покончила с собой. А 22 апреля 2012 года, тоже в Москве, покончил с собой Аркан. Было ему 48 лет.
В начале 1991 года я совершила тот самый безумный поступок – купила квартиру. Я, как обычно, утром ехала на работу в Тель-Авив, и рядом со мной села Олина знакомая, которая тоже ехала из Реховота в Тель-Авив. И она сообщила мне между прочим, что в Ашдоде есть амута, которая приступает к строительству нескольких 8-этажных домов и что хорошие условия. Через несколько дней я сказала Ксюше: «Давай поедем, узнаем, что это такое». И мы поехали. И узнали. И я тут же оформила покупку. О чем я думала? Да ни о чем. Вернее, у меня был такой посыл: «Нужно детям оставить квартиру». Но это – в подсознании.
В общем, была оформлена покупка, я везде, где нужно, расписалась.
Потом мы с Олей ездили всё дооформлять – машканта, ссуды – машканта ведь не покрывала всю стоимость квартиры, и мне пришлось взять еще две ссуды. Сейчас не помню, где я их взяла. Помню только, что, покупая квартиру, влезла в хорошие долги. Когда мы оформляли машканту, Оля посоветовала мне оформить ее возврат не на 25 лет, как предлагалось, а на 15 – это означало большую сумму ежемесячной выплаты, но меньший общий процент. И что самое невероятное, нашлись пять человек, которые подписали мне гарантию, – тогда это было непременное условие получения этой самой машканты.
Время от времени я просыпалась рано утром в холодном поту, с мыслью: что я наделала, у меня ведь есть только зарплата, а если я лишусь работы? В панике я звонила Оле, и она мне говорила: «Так ты продашь квартиру!» На время я успокаивалась – до следующей паники.
Вот так и получилось, что целый год, пока строилась квартира в Ашдоде, я платила за две квартиры – купленную и съемную. А когда дом был построен и я вступила во владение квартирой, тут же, в помещении амуты, я сдала ее очень милой женщине. И жить стало лучше, жить стало веселее.
Вот такие были заботы у новой репатриантки в стране Израиля.
В один прекрасный, уже поздний, вечер (было это 5 ноября 1991 года) почти все разошлись по домам, и в деске оставались несколько человек –Аркан Карив, Антон Носик, Лева Меламид и я. Я уходила всегда позже всех, так как без моей читки в типографию не отправлялся ни один материал. И Аркан вдруг сказал: «Агентство Рейтер сообщает, что Максвелл исчез со своей яхты. Его все ищут». Через какое-то время Максвелла нашли в океане – он был уже мертв. Мы сидели оглушенные – лишиться такого работодателя! Что будет с газетой? Что будет с нами?
Нам начали звонить (помню звонок Щаранского). Все говорили, чтобы мы не беспокоились, с газетой, а значит, с нами всё будет в порядке. Но эти звонки нас не очень успокаивали.
И выяснилось, что мы не зря беспокоились.
После смерти Максвелла главой «Маарива» стал Офер Нимроди, сын Якова Нимроди – израильского магната, выходца из Ирака.
В интернете я вычитала: «Как это было модно всегда среди тех, кого сегодня называют олигархами и к каковым в Израиле вполне можно отнести Якова Нимроди, пришло время, когда он тоже обратил внимание на средства массовой информации… Одной из причин, почему Яков Нимроди обратился к этому бизнесу, была необходимость “пристроить” в соответствующую жизнь своего уже созревшего для этого сына Офера».
И вот этот Офер – маленький человечек (во всех смыслах этого слова) – появился у нас в редакции. Он поставил ногу на стул (у нас стулья были мягкие) и произнес речь. Он сказал, что на улице бродят толпы «русских» и поэтому мы должны быть благодарны ему за ту работу, которую он нам предоставляет. Ну и так далее в том же духе. После этого его выступления я сказала, что на главу газетного концерна он не тянет, его предел – владелец фалафельной.
После перемены начальства началось ухудшение условий труда. Мне, например, снизили повременную плату – я по-прежнему работала как почасовик, договора со мной не заключили. Другим работникам тоже ухудшили условия.
Так мы и существовали какое-то время. И настроение у нас было, мягко говоря, не очень хорошее.
И вдруг, в один прекрасный день, меня вызвал Кузнецов и спросил, хочу ли я перейти вместе с ним на другое место работы или хочу остаться во «Времени». Я сказала: конечно, хочу перейти. Через пару дней ко мне подошел Лева Меламид, велел потихоньку спуститься вниз и сесть в такси, где будут сидеть наши сотрудники. Что я и сделала. Нас, 14 человек, на нескольких такси привезли в юридическую контору. Там, как выяснилось, был юрист и представители газетного концерна «Едиот ахронот». Разговоры велись на иврите, посему я была молчаливым присутствующим. Нам дали бумаги на подпись. Это были договоры с «Едиот ахронот» о нашем переходе к ним на работу.
И мы вернулись в редакцию. А назавтра мы – все четырнадцать – написали заявления об увольнении. И, нужно сказать, сделали это с превеликим удовольствием.
В газете прослышали, что русская редакция куда-то уходит, и мааривцы в коридорах и в лифте спрашивали нас, правда ли, что мы уходим, и куда. Спрашивали очень уважительно. Видимо, этот юный Нимроди всех достал. Мне было хорошо, я говорила: «Ло медаберет иврит» (не говорю на иврите), и спрашивать меня уже не было смысла.
Один из высокопоставленных сотрудников «Маарива» сказал после нашего ухода из этого концерна: «Может быть, теперь Кфир и Нимроди поймут, что люди – это не фалафель». Эта цитата взята из статьи в газете «Едиот Исраэль» «Война газетных империй» от 24 июля 1992 года. И в других русскоязычных газетах, которых было не так много, откликнулись на наш переход в «Едиот ахронот». Например, статья об этом в газете «Новости недели» называлась «Переполох на газетном рынке».
Наш мальчик Офер не успокоился. Он подал на нас в суд. Оказалось, что мы нанесли ему урон – как материальный, так и моральный. Выяснилось, что мы – удивительно успешная и даже эффективная команда, которая приносила газете большую прибыль. А теперь мы лишили его, бедного, и денег, и уверенности в себе – так я объясняю «моральный урон». Если я неправа, пусть меня поправят.
Было три суда – два в Тель-Авиве и один в Иерусалиме. Нужно сказать, что в Иерусалиме было не то пять, не то семь судей. И они попросили, чтобы мы все пришли – им было интересно, что это за «русские», из-за которых судятся два самых больших газетных концерна Израиля. На первых двух судах от Офера были представители, а на последний – в Иерусалим – явился он сам.
Я не понимала, как это можно подать в суд на людей, которые хотят уйти с работы. Значит, если суд решит, что мы не имеем права это сделать, нам придется остаться на прежнем месте работы? Это было выше моего понимания.
Все суды были в нашу пользу – спасибо судьям, нам разрешалось уйти из «Маарива».
После судоговорения мы переместились в другую комнату и там ждали решения судей. Зашел наш адвокат и сказал, что и это решение суда в нашу пользу, но Нимроди просит на несколько месяцев оставить у него нескольких человек. И он перечислил. В их числе была и я. На что Кузнецов сказал: «А если Лариса (то есть я) не захочет оставаться, она не обязана?» На что адвокат ответил, что не обязана. И я вздохнула с облегчением.
После того суда мы всей редакцией отправились в иерусалимский Русский центр, который славился в том числе своим рестораном. Посещение ресторана оплатила администрация «Едиот ахронот». Там сдвинули столы, и мы хорошо поели, а некоторые и хорошо выпили.
В разгар нашего пира в ресторан вошли два молодых человека с двумя девушками. И одна наша сотрудница, оглянувшись на вошедших, воскликнула: «Мой муж!» Оказалось, что ее муж, преподававший в Иерусалимском университете, с приятелем пригласили двух аспиранточек в этот же русский ресторан. Ну мог ли он подумать, что его жена после суда окажется здесь? Муж вызвал ее для беседы на улицу. К стеночке жались напуганные аспиранточки. А приятель (который оказался американским профессором) с тяжелым американским акцентом сказал по-русски: «Вы не умеете себя вести». После этих слов наш смех перешел в гомерический хохот. А когда наша сотрудница после беседы с мужем зашла обратно, Лариса Герштейн воскликнула: «Вы его вечером по голове сковородкой, сковородкой!»
Вот так весело закончился наш переход из одного израильского газетного концерна в другой.
Первый номер журнала «Окна» (четверговое приложение к газете) на новом месте начинался нашей общей фотографией и короткими резюме сотрудников о нашем переходе.
Эдуард Кузнецов: «Мы выиграли важную битву – битву за социальный статус «русских» журналистов. Не привилегий себе мы добивались, а равного с коренными израильтянами статуса. В этом и только в этом суть нашего конфликта с г-ном Нимроди».
Анна Исакова: «Даже в свободнейшем из миров мера свободы человека определяется его чувством собственного достоинства. Посягать на это чувство – в природе человека и государства. Отстаивать – привилегия личности. «Вести» вступили в борьбу за право быть еще до того, как появились на свет… Г-н Нимроди оценивает убыток от ухода журналистов «Времени» в миллион долларов – на каком основании? Полгода со времени начала «нимродовластия» нам не уставали повторять, что цена всей редакции – медный грош, что рынок русскоязычной журналистики полон нам подобными, как конюшни навозом, что недовольные могут убираться восвояси, что есть дюжина претендентов на ту же должность, но за гораздо меньшую зарплату».
Я написала коротко: когда мне в «Маариве» понизили оплату, на мой вопрос «почему» мне ответили, что у хозяина нашего концерна тяжелое финансовое положение, и я была очень горда тем, что я – новая репатриантка с двумя детьми – смогла финансово помочь нашему хозяину.
В начале моего пребывания в Израиле я писала в дневнике: «Неужели Израиль станет для меня своим, вполне освоенным миром? В конце концов Израиль – страна иммигрантов и каждая последующая алия чувствует себя неуютно, а потом обосновывается и ее представители вливаются в израильскую жизнь, добавляя к ней что-то свое. Может быть, частично шарм еврейского государства – именно в этом многонациональном многоцветье одного народа – евреев, и когда-нибудь все эти народы и расы переплавятся в один народ – потрясающе умный, ужасно талантливый и необычайно красивый?»
Нет-нет, пока не переплавились народы и расы. Но каждая алия находит свое место в стране. Люди осваиваются, работают. Кто-то уезжает. А кто-то не представляет себе жизни в другом месте.
Думаю, эта земля обладает какой-то магией. Если человек принимает ее, то и она его принимает. И тогда он обустраивается здесь и даже мысли не допускает, чтобы ее покинуть. Ну разве что на какое-то время – для учебы, предложенной где-то работы. А потом возвращается. Святая земля!