Я давно уже собиралась продолжить мои воспоминания – написать о нашем переезде в Израиль. Видимо, в голове шла какая-то работа, как я выражаюсь – где-то в дальнем уголке головы. Но планы мои начать именно с этого сюжета нарушились после сообщения Тани Серебряковой, которая одновременно со мной работала в издательстве «Советский писатель». Она написала мне в «Фейсбуке», что в теперешние времена в особняке, в котором располагалось издательство, на первом этаже находится ресторан. Этот ее комментарий всколыхнул во мне тот пласт прошлого, о котором я давно не вспоминала.
В 70-х годах я работала в этом издательстве корректором. Это была эпоха, когда генеральным секретарем Советского Союза был Леонид Брежнев. Позже время его правления назвали «эпоха застоя». Да, это была эпоха застоя. И когда его и нескольких недолговечных генсеков на этом посту сменил Михаил Горбачев и начались перемены в стране, перемены в обществе, возникло ощущение, что из бутылки с затхлым воздухом вышибло пробку и вырвался свежий воздух. Задышалось свободнее.
Из издательства в конце 70-х я ушла. И вот яркое свидетельство перемен: в середине 80-х меня, человека еврейской национальности, опять пригласили в издательство «Советский писатель»– на этот раз на должность заведующей корректорской, а заведующая корректорской – это какое-никакое, а все-таки начальство, то есть лицо, несущее ответственность за правильность идеологической линии партии. И, кстати, взяли меня на эту должность по рекомендации другого человека еврейской национальности – Бэлы Котт, которая работала в этом издательстве с 61-го года.
По вступлении в должность я сразу же повесила в корректорской статью Виктора Шкловского с дифирамбом корректору – «Ода корректору». Напечатана она была в «Литературной газете» от 1 июля 1965 года и как-то вовремя попалась мне на глаза аж в 80-е. Опытный литератор, Шкловский знал, что такое грамотный корректор, который не только правит ошибки, но может заменить и зачастую заменяет редактора при читке рукописи. Вот отрывок из его статьи: «Служба корректоров непрерывна. При переиздании корректорскую работу надо начинать сначала. Это работа вечного недоверия… Корректор – это высокая специальность, для которой нужен особый склад ума, острый глаз. В жизни книги наступает момент, когда корректор непосредственно соприкасается с текстом и отвечает за него так, как отвечает штурман за ход корабля. Человек, который перекладывает на карту данные, сообщенные штурманом, – и рулевой, и механик».
В общем, я была полна воодушевления, энтузиазма и желания делать добро.
Первое время я разбиралась с чисто технической стороной работы: прохождение книг – от рукописи и дальше – верстка, сверка, контроль, чистые листы, взаимоотношения с цензурой, из-за которой рукописи задерживались, так как без цензурного штампа они лежали мертвым грузом у меня в шкафу, и так далее, и так далее.
Не стану перечислять всего, но в начале моей деятельности в новой для меня должности я закопалась в многочисленных производственных мелочах. Честно сказать, я думала, что это самая сложная часть работы заведующей этим отделом. Как я ошибалась!
У корректоров была норма вычитки – большая-пребольшая, и цена этой нормы была маленькая-премаленькая. Думаю, именно поэтому ввели сдельщину: больше прочтешь – больше получишь. А поскольку коллектив был женский и почти у каждой женщины была семья, заработать побольше хотелось всем. Да и у молодежи были свои потребности. В общем, читали наши корректора в выходные, праздники, в очереди к врачу… Это была работа на износ.
Тогда была совсем другая технология издания книг, без компьютера, гораздо более трудоемкая. При издании книга проходила четыре стадии: после корректорской вычитки рукопись отвозилась в типографию (наша типография была в Туле), там на типографском станке печатались несколько экземпляров для издательства. В издательстве эти экземпляры вычитывались редактором и корректором (а часто и автором), после чего опять увозились в типографию, где вносилась правка. И экземпляры с внесенной правкой опять привозились в издательство, где опять-таки смотрел редактор, а корректор делал сверку, то есть проверял, сделаны ли в типографии все исправления. Иногда бывала и вторая сверка. Ну а уж потом в типографии печатались чистые экземпляры, которые опять-таки поступали в издательство, и корректор читал этот экземпляр, который назывался «контроль», – иногда и там оставались кое-какие ошибочки.
И, наконец, последняя стадия – чистые листы. Они, как правило, были действительно чистые – без ошибок. Но всякое случалось. Помню, как-то до чистых листов дошла ужасная ошибка – в слове «главнокомандующий» (понятно, о ком шла речь) была пропущена буква «л». Был скандал, пришлось делать выдирку из тиража. К счастью, времена были уже не людоедские, и корректор отделалась увольнением.
Большинство корректоров читали верстки, работали над сверками и так далее. А самые квалифицированные, знающие, поистине эрудиты вычитывали рукописи, то есть совершали первоначальную работу. Таких было несколько человек, норма у них была несколько поменьше, расценки несколько побольше, но и работа их была гораздо более трудоемкая и более ответственная.
Вот так существовала корректорская.
До поступления на эту административную работу я была человеком вполне домашним, тихим – работала, как большинство законопослушных советских людей, вела домашнее хозяйство, занималась детьми, не участвовала ни в каких обществах, движениях, не бегала к посольствам разных стран выражать свое возмущение, что стало тогда модным (как-то, когда я была еще студенткой, наша институтская активистка предложила мне присоединиться к этому мероприятию, но я ответила, что если возмущаюсь, то только дома), никогда не выступала на собраниях, а посиживала в задних рядах и скучала. А здесь, учитывая мое положение, пришлось «занять более активную жизненную позицию» (прошу прощения за такие громкие слова).
Вникнув в дела внутрикорректорские, я начала обращать внимание на внешний мир – на редакции, другие отделы и начальство. И я обнаружила, что к корректорской относились свысока, относя корректоров к разряду обслуживающего персонала. Редакторы же, производственный отдел, плановый отдел, бухгалтерия, ну и конечно, всё начальство относили себя к «аристократической косточке» – они считали, что только на них держится и только благодаря им функционирует издательство.
Пренебрежение это выражалось, в частности, в том, что в корректорской не было холодильника (а он был во всех других отделах), работникам корректорской не полагались премии, которые полагались всем другим отделам к праздникам и знаменательным датам. Ну и так далее.
Нет, во мне не вспыхнуло пламя борьбы за справедливость. Просто я решила изменить приоритеты. Во-первых, мне удалось добиться, чтобы в корректорской таки появился холодильник. Думаете, это мелочь? Нет, в условиях продовольственного дефицита это было очень важно. А с продуктами становилось всё хуже. Женщины с утра, до работы, заскакивали в магазины. Если удавалось купить что-то, что «выбросили» (был такой термин в ту эпоху дефицита), это была удача. Кроме того, в жилом доме напротив издательства какой-то магазин, видимо по договору с жильцами, организовал продажу продуктов, и женщины выбегали, чтобы что-то купить. Время этих продаж не совпадало с обеденным перерывом, а я делала вид, что не замечаю этих отлучек. Был еще один продуктовый источник. Наше издательство находилось на улице Воровского, где был центральный вход, а выйдя с другой стороны, можно было оказаться на просторном Калининском проспекте, полном самых разнообразных магазинов. Как раз напротив был большой продуктовый магазин, с которым издательство заключило бартер: мы им – книги (ситуация в стране менялась, и мы начали издавать книги, которые были в дефиците, то есть хорошие книги), а они нам – продуктовые наборы. Так что, как вы можете себе представить, холодильник в отделе был необходим. И он у нас появился! Это было мое первое завоевание.
Кстати, о продуктовых наборах. В советское время вообще был распространен особый вид снабжения – закрытые магазины, закрытые пункты выдачи продуктовых наборов – для работников разного ранга разные виды продуктовых услуг. В издательстве, так как я считалась в какой-то степени входящей в начальство, меня тоже прикрепили к подвальчику, куда в определенный день нужно было прийти, показать талончик, и тебе выдавали набор продуктов – тех продуктов, которых не было в магазинах. Помню, моим детям особенно нравилась розовая нежная ветчина в больших банках и конфеты под названием Father. Я считала, что эти конфеты что-то вроде леденцов, и только на днях, когда я уточняла у сына их название, он открыл мне глаза – внутри был вкусный ликер! Меня прикрепили и к другому подвальчику, где выдавались по талонам фрукты и вкуснейшие компоты, которых, естественно, тоже не было в магазинах.
Почему в стране был дефицит? Кому это было нужно? Не понимаю. Нужно было держать население в состоянии перманентной нехватки? Нехватки всего – еды, вещей, обуви. Нехватка делает людей зависимыми – в этом было дело? Была целенаправленная политика удержания населения в состоянии зависимости? Тогда эти вопросы не возникали в моей голове. Я, как и большая часть населения страны, существовала в предлагаемых обстоятельствах и думала только о том, как накормить, одеть и обуть семью, и о прочих бытовых проблемах.
Но вернусь к издательским делам. Я узнала совершенно случайно, что к праздникам работникам издательства полагается какое-то количество премий. И только корректорская не входила в эти списки. И я поставила вопрос ребром: почему? В результате корректоров включили в премиальные списки.
И – директор пожертвовал для корректорской большой ковер из своего кабинета.
В общем, с корректорской начали считаться.
А потом со мной случилось и вовсе необычайное – я начала выступать на собраниях! И об этом я расскажу подробнее. Как-то начальник производственного отдела Мария Николаевна, а поскольку корректорская являлась частью производственного отдела, она была и моим непосредственным начальником, попросила меня выступить на собрании. Я удивилась, но не отказалась, хотя могла – характер у меня был независимый, начальства я не боялась. Собрание было посвящено докладу Лисичкина – уважаемого тогда экономиста, ну и, как полагается, потом были выступления. Обычно все это проходило скучно, выступавшие с деланым энтузиазмом произносили надлежащие слова, а после прозвучавшей фразы, что собрание окончено, все оживлялись – и продолжалась замершая на час-полтора, пока длилось собрание, жизнь.
Вернусь к Лисичкину. Читает он доклад, а я сижу в зале и не знаю, о чем буду говорить. На цыпочках подошел ко мне Витя Фогельсон, сотрудник редакции поэзии, бессменный руководитель профсоюзной организации издательства, и сказал, что если я сильно волнуюсь (а я ему говорила, что это так), можно отменить мое выступление. Я ответила: «Ну уж нет! Что, я зря волновалась?» Идя к трибуне, я еще не знала, о чем буду говорить. А встав на трибунку и подумавши несколько секунд, я начала говорить о доброте. Всю мою «яркую» речь я не помню. Помню только, что говорила об ответственности начальника перед подчиненными, которую я ощутила, ставши каким-никаким, но начальником, о том, что поняла на этой должности, насколько у нас с людьми не разговаривают, – раньше я об этом не задумывалась, поскольку в нашем семействе было не так. И я перечислила: не разговаривают дома, потом не разговаривают в яслях, потом не разговаривают в детском саду, в школе, и так далее, и так далее. И на работе не разговаривают. Например, семинары в нашем издательстве касаются производственных или общегосударственных тем, но нет семинара, где можно просто поговорить. Привела в пример одну из московских школ. Там устроили общешкольное собрание для родителей, и на столе были записки с обозначением того качества, которое родители хотели бы видеть у своего ребенка. Выбирали ум и прочие нужные для жизни качества, но ни один – ни один – не выбрал доброту. И на этом я закончила свое выступление. И раздались аплодисменты. Зал мне аплодировал! Боже мой, как люди отвыкли, что с ними просто разговаривают, как они нуждались в этом. А Толя Стреляный – редактор редакции советской прозы, поравнявшись со мной на лестнице, сказал, что я слишком серьезная. Наверное, он был прав.
После этого Мария Николаевна частенько просила меня выступить на общеиздательских собраниях, и даже на партийных, хотя я была беспартийная.
Но вернусь к моей работе на издательской ниве. Я освоилась с первоначальными чисто техническими задачами. Не буду рассказывать, сколько на меня навалилось самых разных дел – в корректорской и в издательстве. На работе я была как дизель – з-з-з-з – каждую секунду было что-то важное, срочное, очень срочное, уф – может подождать. Нужно добавить, что ко мне начали приходить авторы и редакторы – снимать вопросы, советоваться по разным поводам. В общем, ситуация складывалась такая, что я ждала воскресных дней, чтобы отдохнуть от служебной деятельности, а после многочисленных воскресных домашних дел я ехала на работу, чтобы передохнуть от них.
Вспомнила еще об одной своей акции в издательстве. На первом этаже был у нас буфет, обеды в который привозили из ресторана Центрального дома литераторов – он располагался на этой же улице – Воровского. В ресторане ЦДЛ кормили прекрасно, нам же привозили безобразную еду. Это было плохо приготовлено, невкусно, картошка частенько была недоваренная, о мясе и говорить не приходится. И однажды я взяла такой обед, пошла в ЦДЛ и потребовала директора ресторана. Он вышел ко мне, и я предъявила ему эту плохо сваренную картошку и что-то еще, тоже наверняка неудобоваримое. И высказала все свое негодование по этому поводу. Нужно сказать, что обеды после моего посещения стали получше. Но что меня потрясло, так это реакция наших издательских товарищей. Они испугались, что после моей эскапады нам перестанут привозить обеды из писательского ресторана. «Ну и что? – говорила я им. – Вокруг полно мест, где можно заказать обеды, и они будут действительно хорошие». Ну чего можно было добиться с такими трусоватыми людьми?
Следующий раз Мария Николаевна попросила меня выступить на общеиздательском собрании редакторов. И на этот раз я точно знала, о чем буду говорить, и тщательно подготовилась к выступлению. Были-были у меня вопросы и претензии к работе редакторов, особенно к редакции русской прозы и прозы народов СССР, которую я называла «редакция дружбы народов».
Сначала я поведала редакторам и начальству нашего издательства, как работают корректора, какова норма, которую они должны прочитать, чтобы выработать свою довольно малую зарплату. Я поведала общественности, что значит для корректора сдельная работа. И еще – о том, сколько времени дается редактору на редактирование рукописи, а потом – на работу с корректурой и сколько корректору – на чтение этой же рукописи и корректуры (по норме!). Об этом присутствовавшие на собрании услышали впервые. Потом я привела примеры недоброкачественной работы редакторов (это при их-то сроках читки!).
Один пример я помню и сейчас. В рукописи романа об Украине 17-го века было написано, что действующее лицо оперлось об алюминиевый подоконник, – и стоял вопрос корректора. Самое интересное, что этот вопрос (и много других) стояли потом в верстке и сверке, но редактор так и не обратил на них внимания (как, впрочем, и многие другие редакторы во многих других рукописях и корректурах). И я сообщила, что открыла Большую советскую энциклопедию и прочла, что первый алюминиевый завод на Украине был построен – сейчас не помню, то ли в конце 18-го, то ли в начале 19-го века, так что в 17-м веке герой романа не мог опереться на алюминиевый подоконник. И еще вопросила: раз уж корректор поставил вопросительный знак, может быть, стоило бы обратить на него внимание? Ну и так далее. А потом я прошлась по рукописи, а затем по верстке и сверке другого редактора «редакции дружбы народов» (фамилии его я не назвала. Это был такой молодой мужчина, довольно надменный и полный неумеха в области редактирования. А может быть, ему было просто не до этого?).
После моего выступления, или независимо от него, заведующие редакциями русской прозы и прозы народов СССР попросили меня прийти и поучить редакторов, как нужно редактировать рукописи. И я с нашими тремя или четырьмя корректорами, вычитывавшими рукописи (они были чрезвычайно квалифицированными дамами, и я их бы сделала редакторами, а тех, кого мы пришли учить, уволила бы), приходили в эти две редакции и учили редакторов, как нужно работать над рукописями. Это не анекдот – так было. В общем, мы их поучили (по-моему, два или три раза), правда, работать лучше они не стали. Но со временем было туго, и я сказала, что никого учить больше не будем, пусть редакторов учат заведующие их редакциями. Да и пустое всё это было. Если уж берут на работу недостаточно квалифицированных работников (кого-то – по знакомству, кого-то из-за родственных связей), то научить их не представляется возможным.
Редакторы, конечно, были разные. Были вполне профессиональные и грамотные работники. А были недостаточно образованные, недостаточно грамотные, и они очень затрудняли работу корректоров. Когда рукопись была убийственно неграмотная, я приходила к одному из заместителей старшего редактора, просила вызвать редактора рукописи и заведующего редакцией и изливала свое негодование. В общем, «не могу молчать». Молчать я не могла, но всё оставалось по-прежнему.
Как-то во всех газетах на два разворота, а развороты в центральных газетах были громадных размеров, появилось нечто, какой-то всеобщий план, что ли, на какое-то количество лет – видимо, о том, чего нужно достичь за эти годы. Я не знаю, не читала. Но это было что-то глобальное, всенародное. И на тему этих грандиозных планов по улучшению работы на ниве государственного хозяйствования в трудовых коллективах страны проходили собрания, и все наверняка говорили, что да – большие планы, и это великолепно, и мы должны их выполнить, и обещали устранить недостатки… Такое же собрание произошло в нашем издательстве. Нужно подтянуться, нужно то и нужно это… Все умирали от скуки. Я тоже взяла слово.
Всю свою речь я не помню. Помню только, что сказала: «Я не понимаю, как в нашем издательстве выходит такое количество, – тут я сделала многозначительную паузу и продолжила: – некачественной продукции, потому что я не могу назвать это литературой. Видимо, я человек наивный, но я не понимаю, как через такой фильтр, – тут я развела ладони, показав, какой величины фильтр, и перечислила: – Директор, его замы, главный редактор, его замы, главная редакция, заведующие редакций, редакторы – как через такой фильтр проходит такое количество такой продукции». После моего выступления зал просто взорвался аплодисментами – видимо, всем надоели эти рукописи по знакомству, по родству, потому, что этого товарища нужно напечатать… После моего выступления к трибунке выскочил директор и сказал: «Мне стыдно было слушать то, что говорила Лариса Эммануиловна!» И правда – лицо у него было красное, как будто ему было действительно стыдно.
Когда я вернулась в свой кабинет, ко мне вошла заведующая редакцией критики и литературоведения и сказала: «Лариса Эммануиловна! Когда вы говорили, мне стало стыдно за то, что сказала я». В общем, после этого собрания я ходила как бенефициант – все смотрели на меня с уважением и даже с почтением, а некоторые выражали это в словах.
Как-то на очередном собрании я записалась в прения. Человек, который вел собрание (он был членом главной редакции – был в издательстве такой отдел из нескольких человек, чем они занимались, не ведаю), в какой-то момент сказал: «Сейчас дадим слово от молодежи Фогельсону, и я предлагаю закрыть прения». Но тут я встала и заявила, что тоже записана. И он, с надеждой обращаясь к залу, сказал: «Может быть, остановимся?» Он прекрасно знал, что все скучают на собраниях и хотят, чтобы поскорее всех отпустили. Но зал не поддержал его, и раздались голоса: «Пусть Лариса Эммануиловна выступит». И я встала и, идя к нашей издательской трибунке, нахально сказала: «Кажется, кое-кто не хочет, чтобы я выступила».
Последний раз в издательстве я разразилась речью после того, как нам обещали, что мы сами можем выбрать директора. После этого сообщения в издательстве собралась комиссия. Тут я проявила такую активность, которую раньше не могла в себе заподозрить. Мы перебирали кандидатуры, обсуждали. Хотелось и делового, и, как бы сейчас сказали, либерального… Выбрали, насколько я помню, Рекемчука. И вот нас собрали и объявили, что никаких выборов не будет, директора нам назначают. В первом ряду сидели: представитель писательского начальства (наше издательство принадлежало Союзу писателей СССР), представитель из горкома партии, представитель из ЦК, ну и еще кто-то – весь первый ряд был заполнен солидными дядями. Не помню, что говорили другие. Ну и я сказала свое веское слово. Критикнула партию и правительство, потом писательскую организацию, сказала, что она – эта организация – безобразно относится к своему издательству, а ведь по российской традиции писатели – защитники народа, печальники о народе, и вот мы и есть этот народ… Тут мой голос прервался почему-то, и в глубокой тишине Диана Тевекелян (член главной редакции) неспешно прошествовала через весь зал и поставила передо мной на трибуну стакан воды. Я попила и сошла с трибуны. Времена уже были не людоедские, и наша публика мне поаплодировала. Стоя на трибуне, я уловила взгляд цековского деятеля – ох, недобро он на меня смотрел…
И нам назначили директора – Анатолия Николаевича Жукова.
Между тем внутри корректорской кипели свои страсти, о которых я не подозревала. Работала у нас Люся Морозова, у которой, оказывается, были свои планы. Дело в том, что пенсия тогда могла исчисляться по зарплате любых пяти лет работы. А поскольку Люся была и в корректорской и у начальства «в авторитете» и читала только рукописи редакции критики и литературоведения, которые считались наиболее сложными и оплачивались несколько дороже, она легко могла выбрать пять лет приличного заработка. Кроме того, семьи у Люси не было, и она могла начитывать гораздо больше, чем семейные женщины. Так что приличная пенсия ей была обеспечена. Оказывается, эта пятилетка у Люси заканчивалась, и она решила сместить меня с этой должности и самой стать заведующей корректорской. А на должности заведующей, как я полагаю, она надеялась отдохнуть от сдельщины.
Но чтобы застолбить такую рокировку, ей нужно было готовить почву заранее. И она ее готовила. Она произносила в корректорской речи, извиняясь за то, что порекомендовала им такого плохого заведующего (хотя это была неправда – не она была инициатором моего назначения), критиковала меня на все корки. В общем, готовила почву в коллективе. Поскольку самые квалифицированные работники – вычитчики рукописей – работали по домам, они или не знали об этом или знали, но молчали, правда, и участия в ее деятельности они не принимали. Да и бывшая заведующая корректорской, которую по достижении пенсионного возраста лишили этой должности и перевели на работу в корректуре, была зла на меня за лишение престижной должности (тоже мне – престижная должность! Но для нее это было так). Таким образом, у меня образовались враги, о чем я не подозревала. Вернее, было понятно, что в корректорской что-то происходит и это «что-то» против меня, но подробностей я не знала и вообще не вникала.
Начальница планового отдела мне рассказала, что несколько корректоров спрашивали у нее, кому я выписывала премии. А выписывала я премии тем, у кого семейное положение было тяжелое, и это была единственная причина. Они были разочарованы – думали, что я выписывала их тем, с кем у меня хорошие отношения. Видимо, судили по себе.
Я объясняю их злобность и ту легкость, с которой удалось ее вызвать, тем, что я для них была «чужая», «другая», а Морозова была своя. И еще – по поводу этой ситуации мне вспомнился рассказ Чехова о новом барине – доброжелательном, старающемся облегчить жизнь своих крестьян, а они его возненавидели – непонятен он был для них, странный какой-то. Делаю дальнейший вывод – о психологии некоторой (и немалой) части российского общества.
Самое смешное состоит в том, что если бы Люся пришла ко мне и объяснила, чего она хочет, я бы не возражала против такого варианта, но уж коли она пошла на меня войной и вела себя не лучшим образом, я не могла ей уступить.
А тут случилось и вовсе нечто ужасное. Однажды в корректорской не было ни одной рукописи, предназначенной для Морозовой, то есть из редакции критики, и я дала ей вычитать рукопись прозы. Ничего не дать корректору я не могла – от этого зависел заработок. Она принесла сделанную работу, я, как обычно, просмотрела ее и нашла массу вещей, которые нужно было выправить, но Люся этого не сделала. Дело в том, что она, читавшая только критику и литературоведение, забыла правила вычитки прозы – а разница была большая. Я выписала недоработки и вручила ей эту бумажку – в своем кабинете, наедине. Но она была уязвлена, оскорблена – как же, Морозова, считавшая себя лучшим работником, вдруг получает перечень сделанных ею ошибок! Гонор ее, амбиции просто зашкаливали. Она не могла вынести такого поругания и написала мне письмо с обвинениями в гонениях. Это письмо она молча положила мне на стол и так же молча вышла. Оказывается, она распространила его и в корректорской с комментарием, что я открыла на нее гонения.
Как-то меня вызвала к себе в кабинет Мария Николаевна. Я зашла и увидела сидящих у нее в кабинете человек семь корректоров. Они начали произносить обвинительные речи в мой адрес. Произносили какие-то общие слова. А когда их спросили, в чем, собственно, дело, в чем они меня обвиняют, выяснилось, что я преследую Люсю Морозову. «В чем это выразилось?» – был задан им вопрос. Они в ответ сказали, что есть ее письмо. «Но это же личное письмо Ларисе Эммануиловне. Откуда вам известно его содержание?» – спросили их. Они помолчали и гуськом вышли из комнаты. И я вышла. Зашла в свой кабинет и сидела, совершенно оглушенная. Потом мне рассказали, что Морозова во всеуслышание сказала в корректорской: «Эта жидовка будет меня учить русскому языку».
Через несколько дней Мария Николаевна показала письмо Морозовой с просьбой уволить ее по собственному желанию и спросила, что делать. «Немедленно подписывать, – сказала я, – иначе в корректорской спокойствия не будет». И в тот же день ее письмо подписали все, кто должен был это сделать, и ее не стало в издательстве.
Говорят о немцах периода нацизма и о современном российском обществе, в котором сильны негативные чувства по отношению к разным народам и странам, а также к своим «критиканствующим» соотечественникам. А я наблюдала в одном отдельно взятом коллективе, как это легко – вызвать у людей злобу, ненависть и прочие негативные чувства. Между прочим, уже после моего ухода из корректорской вдруг взбаламутился производственный отдел и дружно, всем коллективом выступил против их начальницы Марии Николаевны, которая проработала на этом месте много лет и много полезного сделала для работников отдела. Видимо, на 4-м этаже, где мы обитали, поселился микроб ненависти. И ее-таки вынудили уйти из издательства.
В нашем отдельно взятом коллективе происходила борьба отдельно взятой Люси Морозовой за собственное жизненное переустройство, а в советском государстве происходили глобальные процессы, приведшие к распаду Советского Союза. Слово «перестройка» прогремело по всему миру.
Всеобщая либерализация коснулась и нашего издательства. Вдруг исчезла цензура, и это было замечательно, так как мои шкафы быстро очистились от залежей корректур, которые ожидали штампа цензора. В комнатке на первом этаже нашего издательства сидели два молодых человека – женщина и мужчина, и они и были цензорами. Кроме многочисленных книг нашего издательства они цензурировали журналы «Юность» и «Новый мир» – это то, что я помню. У них были списки того, о чем нельзя писать, и у меня сложилось впечатление, что они очень боялись пропустить что-то крамольное, что-то, что упоминалось в их обширных списках. Наличие цензуры пагубно сказывалось на издательских планах – в нашем государстве ведь была плановая система.
Думаю, именно либерализацией объяснялось и то, что разрешилось, казалось бы, совсем провальное дело, – я повела войну за уменьшение нормы вычитки корректоров. Когда я начинала эту акцию, я не думала: а вдруг не получится, как же такое может быть и так далее. Я бестрепетно настаивала на том, что нормы необходимо снизить. Это значило, что повысится цена на корректуру. И я добилась – норму снизили. Снизили только в нашем издательстве и только в нашем – московском – отделении (было и ленинградское отделение). Сейчас, задним числом, я понимаю, что это было неслыхано: норма выработки – это было святое. Но тогда я этого не понимала, не придавала этому значения. Получилось – и слава богу.
Вообще как-то всё тогда у меня получалось.
После достопамятного собрания в кабинете Марии Николаевны я не хотела больше работать в корректорской и решила разделить корректорскую на два отдела. И я добилась, чтобы меня и вычитчиков рукописей выделили в отдельный отдел при главной редакции. Это было невероятно: еще один отдел в издательстве, где все было расписано, все по ранжиру – и еще один отдел?
Отдельчик-то был создан, но он был как бы полузаконным – без статуса, без помещения. Я совмещала две должности – заведующей и корректора. Собирались мы раз в неделю, приносили работы, снимали вопросы, общались, пили кофе. Сначала мы собирались в комнате напротив директорского кабинета – в ней секретарша директора переодевалась при приходе и уходе, были чашки и еще что-то, но в основном эта комната пустовала. Но секретарше не понравились наши встречи (хотя мы не шумели, женщины были всё солидные, в возрасте), и наш многострадальный отдельчик перевели на сцену в зал, где время от времени проходили собрания и разные другие мероприятия.
А потом меня пригласили во вновь открывшееся издательство «Слово», и я с радостью согласилась. Когда я подала заявление об уходе, директор вызвал меня и сказал, что не будет его подписывать – вдруг я передумаю. А я сказала, что не передумаю и прошу подписать незамедлительно. Он подписал и сказал: «Почему меня не предупредили, не рассказали о вас?» И как-то, когда я пришла в издательство, он, увидев меня, обнял и сказал: «Приходите выступить у нас на собрании».
Тогда образовывались совместные предприятия – англо-русские, франко-русские и т. д. Издательство «Слово» было англо-русским издательством. Возглавила его Диана Тевекелян, которая в «Советском писателе» была в составе главной редакции. Туда же перешел из «Советского писателя» Володя Медведев – художник, заведующий художественной редакцией. Вообще собралась хорошая команда. И деньги мы получали по-другому: участвовали в прибылях. Происходило это так: звонок из офиса с просьбой приехать, приезжаешь и получаешь очень весомую сумму вдобавок к хорошей зарплате. И литературу мы выпускали замечательную. Например, там я прочитала (разумеется, в корректуре) романы Фридриха Горенштейна, которые меня потрясли. Но проработала я в этом издательстве недолго, так как в жизни моей произошел крутой вираж.